"Я, Колтунова Виктория Григорьевна, еврейка, родилась стылым зимним вечером в кинематографической семье. С тех пор нацио-нальность, фамилию и место жительства никогда не меняла…" Та-кими словами начиналась моя автобиография, написанная когда-то

Сколько я должна заплатить за то, чтобы сесть в тюрьму?

27.01.2010

Скачать одним файлом рассказ «Сколько я должна заплатить за то, чтобы сесть в тюрьму?» (pdf-формат)




ВИКТОРИЯ КОЛТУНОВА

 

СКОЛЬКО Я ДОЛЖНА ЗАПЛАТИТЬ ЗА ТО, ЧТОБЫ СЕСТЬ В ТЮРЬМУ?

Этакая маленькая повесть.

 

За то, что я жива и благополучна
искренне благодарю
начальника отдела Администрации Президента,
пана Пасенюка,
заместителя генерального прокурора Украины,
пана Баганца,
начальника следственного Управления ГНАУ
генерала Пискуна.

 

1. Место действия: Украина в очередной несчастный период своей истории.

 

2. Действующие лица: Интеллигентка Очкастая,
Огнедышащий Дракон,
Железнодорожная милиция,
Налоговая милиция,
Генеральная прокуратура,
Областная прокуратура.

3. А также: депутаты и министры, киношники и киношницы, оперы и оперята, простые милиционеры из лагеря Огне-дышащего Дракона, простые милиционеры из ла-геря Интеллигентки Очкастой, безмолвствующие предприниматели.

НИКОГДА НЕ СДАВАЙСЯ!!!

 

 

Дуракам закон не писан...

(Русская пословица)

 

"Я, Колтунова Виктория Григорьевна, еврейка, родилась стылым зимним вечером в кинематографической семье. С тех пор нацио-нальность, фамилию и место жительства никогда не меняла…" Та-кими словами начиналась моя автобиография, написанная когда-то для студийного капустника и данная мной следователю Валентине Евгеньевне Соломко для приобщения к уголовному делу № 10120.
Тогда я еще не знала, что уголовного дела в отношении меня нет, и никогда не будет, что я не считаюсь обвиняемой, пока мне не предъявлено обвинение, а мне его не предъявит никто и никогда. Что я имею право не давать показаний против себя самой, и это право мне гарантировано Конституцией Украины и что преслову-тое дело № 10120, которым меня пугала Соломко, она попытается возбудить спустя три месяца, в марте 2001г., но датирует его 9-ым декабря 2000 года.
Когда я вручала ей свою биографию, я знала только, что вчера, по-сле 18-часового сопротивления, я подписала явку с повинной, по-нимая, что иначе меня из кабинета следователя не выпустят, и отве-зут в СИЗО, а дома у меня один, недвижимый после аварии муж, и он голоден, и если я не вернусь, через сутки у него пойдут пролеж-ни, что если я уже попаду в СИЗО, то меня никогда не оправдают, потому что иначе системе придется признать, что в СИЗО отсидел невиновный, а она этого не допустит. И еще я наивно полагала, что именно моя биография, написанная мною, послужит доказательст-вом того, что явку с повинной писала не я, а следователь Соломко, потому что явка написана топорным языком со множеством оши-бок, а я так не пишу. Я полагала, что кто-то могущественный, стоя-щий над Соломко, сверит потом оба текста и скажет: "Да, конечно же, это писали два разных человека!"
Мне тогда и в голову не приходило, что моя жизнь и судьба в Ук-раине настолько никого не интересуют, что два долгих года, ли-шенная возможности жить дома, не имея копейки денег, прячась на чужих квартирах, я буду доказывать свою невиновность, отсылать в разные важные инстанции документы, доказывающие, что следова-тель УМВД на Одесской железной дороге В.Е. Соломко сначала украла со счета моей фирмы 97 тысяч гривен, а потом вынудила меня написать явку с повинной, чтобы не дать мне возможности применить Закон к ней самой. Тогда я еще не подозревала, что наш простой украинский следователь всесилен в атмосфере разгула все-дозволенности настолько, что без возбуждения уголовного дела, без санкции прокурора может объявить человека в розыск и взятие под стражу, и что этот факт наши власти нисколько не удивит и не взволнует настолько, чтобы такого следователя остановить.
Для того чтобы рассказать, как все это было, (потому что народ должен знать, как со своими героями бороться) я хочу обратиться к своему дневнику, который я начала писать в августе 2001 года на заброшенном дачном участке, где тогда скрывалась, питаясь гни-лой, несобранной с дерева черешней. Пожалуй, это был самый тя-желый месяц из всех, и свой дневник я старалась писать в этаком легком, шутливом тоне, потому что если воспринимать весь этот маразм всерьез, то мне надо было на той черешне повеситься. А я не могла допустить, чтобы дочь классика советской кинодраматур-гии Г. Я. Колтунова, осталась оболганной, осталась в памяти всех меня знавших, преступницей. И гордость, моя самая верная подру-га, поддерживала меня, когда безысходность давила на плечи, при-жимая к земле.
Перед публикацией я изменила несколько букв в фамилиях тех действующих лиц, действия которых я не могла подтвердить доку-ментально, потому что они - люди маленькие и "документы века" им не дано создавать, да и Бог с ними, они играют в моем повество-вании весьма короткие эпизодические роли. Зато все остальные "ге-рои" носят свои собственные имена. Естественно, своими фами-лиями названы люди мне помогавшие.

ДНЕВНИК. Часть первая. РЕАЛИСТИЧНАЯ.

Марксистско-ленинское учение о классах приказало долго жить. До революции 17-го года общество делилось на класс капиталистов, которые хотели все загрести и ни с кем не делиться, класс пролета-риата, который хотел у них все отнять и все поделить, и прослойку - интеллигенцию, вяло сочувствующую пролетариату в части вто-рой его идеи.
Революция 91-го года перетасовала людские ресурсы и снова поде-лила их на классы, но несколько по-иному: класс тех, кто своим трудом умеет зарабатывать деньги (бизнесмены, предпринимате-ли), класс тех, кто хочет у них все отнять и ни кем не делиться (на-логовики, менты, рэкетиры) и прослойку - ничего не имущую, не надеющуюся иметь, а потому вяло ненавидящую и тех и других.
Рассмотрим данный тезис на живом примере маленькой творческо-производственной фирмы «Голубые дороги».
ТПФ «Голубые дороги» было создано Союзом кинематографистов Украины, снимало видеофильмы, рисовало на бумаге архитектор-ские задумки и благополучно воплощало их в жизнь вплоть до судьбоносной даты в своей истории - 20 июля 2000г.
Нареканий от заказчиков не имело. Взысканий от контролирующих органов тоже. Налоги отчислялись аккуратно, зарплата сотрудни-кам выплачивалась стабильно. Спокойно переживали плановые до-кументальные проверки, набеги КРУ и налоговой милиции. Заме-чаний не поступало.
Кроме того, фирма, несмотря на небольшие доходы, ухитрялась содержать на свой кошт единственный на Украине детский музы-кальный театр, также называвшийся «Голубые дороги» и спортив-ную секцию для детей из малоимущих семей.
Среди предприятий района оно считалось маленьким, но стабиль-ным.
Резкий поворот в жизни фирмы произошел, когда на ее расчетный счет в банке 20 июля 2000г. зашла ранее небывалая для такого предприятия сумма - 200 000 гривен от крупного заказчика за под-рядные строительные работы. В 9.30, я - директор предприятия, Колтунова В.Г. расписала эти деньги по платежным поручениям: часть за стройматериалы, часть за уже выполненные работы и мой помощник отнес эти платежки в банк. При нем операционистка, как всегда, набрала платежи на компьютере, и это означало, что деньги ушли по адресу назначения.
Однако, когда в тот же день, около пяти вечера, я пришла в банк, то узнала, что мой расчетный счет арестован налоговой милицией и деньги с него не ушли. К моему большому удивлению, я узнала, что оперы, принесшие постановление на арест счета появились с ним в банке в 15 часов 20 минут, а по положению деньги должны были быть списаны со счета еще утром, когда сдал платежки секретарь, в любом случае все деньги уходят со счета до 15 часов. Следова-тельно, мои деньги лежали и по какому-то замыслу ждали ареста с самого утра. Мне была выдана бумага городской налоговой мили-ции о том, что я якобы не сдаю ежемесячные отчеты и потому у меня арестован счет. Я подумала, что это вид милицейского юмора и завтра же все разрешится.
Из банка я поехала домой пообедать, но обед не удался. Не успела я закрыть за собой двери, как услышала на лестнице шаги, и раздался звонок. Я открыла. На площадке стояли два небольшого роста пух-леньких молодых человека, почти одинаково одетых, с папками в руках.
- Мы из налоговой милиции, - отрекомендовались они. - Это вы Виктория Григорьевна?
- Да, я.
- Нас послали к Вам на проверку.
Я удивилась.
- Почему же вы пришли ко мне домой, а не в фирму? И вообще, вы должны дать мне 10 дней на подготовку к проверке. А направление у вас есть?
Пропустив мимо ушей бестактный вопрос о направлении на про-верку, один из молодых людей, впоследствии оказавшийся лейте-нантом налоговой милиции В. Василевским, пропел: "А мы вот слышали, что у вас замечательная квартира, старинная, с каминами и лепниной, можно ее осмотреть? Я, знаете ли, обожаю стиль ам-пир".
Тут наши вкусы сошлись. Поскольку я тоже обожаю изящный лег-кий ампир и горжусь старинным домом, где родилась, я растаяла и пригласила молодых людей внутрь. Поахав над моим камином и печью из итальянских изразцов, внимательно оглядев лепных гри-фонов под потолком библиотеки, лейтенант поинтересовался: "А сколько может сейчас такая квартира стоить?"
- Не знаю, - искренне отвечала я. - Я не собираюсь ее продавать. Тут жили поколения моих предков, тут мои дети родились, и меня отсюда тоже только вперед ногами вынесут.
- Ну, это, если ее не конфискуют, - хитро прищурился Василевский. - Вы ведь бизнесом занимаетесь. Всяко может случиться. Какое-нибудь нарушение - и все, тю-тю квартира.
- Вы что, шантажировать меня пришли? - вспылила я. - Вы вообще не имеете права заходить ко мне домой. А ну, на выход! Завтра в 9 утра я вас жду с направлением на проверку. Без него не приходите.
Немного подумав, я решила, что видимо арест счета и эти моло-денькие нахалы - звенья одной цепи. Надо сходить в офис и по-смотреть, что там делается. Предупредить бухгалтера, что с ними надо держать ухо востро.
Однако, придя в офис, я застала там полный разгром. Все сотруд-ники были согнаны в кухню, а в рабочем помещении уже вовсю хо-зяйничали те самые оперы, роясь по шкафам. Издали показали мне какую-то грязную пластмассовую папку, заглянуть в нее не дали, но сказали, что там на меня в ней жуткий компромат. Санкции на обыск и направления на проверку у них не было. Из дверей кухни выглядывал испуганный бухгалтер, расстроившийся настолько, что в тот день ушел домой в одних тапочках, позабыв про туфли.
Назавтра ко мне позвонил человек, назвавшийся начальником службы безопасности банка Николаем Григорьевичем Ряшко и ска-зал, что у меня большие неприятности, но что он может мне по-мочь, и чтобы я приехала к нему на встречу на 11 станцию Фонта-на. Я приехала. Он сказал, что в папке, которую у меня нашли, на меня большой компромат, но я это просто высмеяла. Тогда он ска-зал, что на меня все равно поступил «заказ» и так просто мне не от-делаться. Люди, которые во мне заинтересованы, подготовили на меня материал по уголовному делу и подобрали для меня такого следователя, из рук которого еще никто благополучно не выходил.
Вот тут мне стало суперинтересно. Кто мог дать на меня «заказ»? Конкурентов у меня нет, есть враги, но такого рода месть на них не похожа, ну какой член Союза кинематографистов станет на меня в налоговую писать? Да у нас отношения разрешаются другим спо-собом. Сначала пишут друг на друга ругательные рецензии, потом признают гениальность друг друга, целуются, и на этом все закачи-вается. Нет, это определенно, человек не моего круга. Но тогда кто?
Я спросила, чего от меня хотят? Он ответил, что за 10 000 долларов мне разблокируют счет и будут дальше меня курировать, чтобы со мной впоследствии ничего не происходило. То есть сделают мне «крышу», поскольку по полученным ими данным я работаю дирек-тором 10 лет и все внаглую - без «крыши». Я поинтересовалась: а если я от такой дорогущей кровли все-таки откажусь?
Он описал мне следующую картину: счет мне не открывают. При-езжает фирмач, хозяин денег, и требует их назад, применяя ко мне методы физического воздействия. Сорока тысяч долларов у меня, конечно, нет, поэтому мне приходится продать квартиру и рассчи-таться с заказчиком. Одновременно меня вызывает к себе, приго-товленный для меня следователь, (круче которой нет в Одессе), утром я вхожу к ней как свидетель, а вечером меня увозят в СИЗО, как обвиняемую. Даже если моей вины доказать не удастся, то че-рез полгода я выхожу из СИЗО больной старухой, без денег, зубов, друзей, квартиры и без фирмы. И кончится моя жизнь бомжихой у подножки альтфатера. Так что скоро я увижу, что в нашей стране без «крыши» - хана, и я о ней еще буду умолять.
Не проще ли сейчас по-быстрому продать офис и отдать 10 000 долларов заинтересованным людям? Посредник предупредил меня, чтобы я не вздумала идти официальным путем, а то будет хуже.
Я посоветовалась с моим знакомым адвокатом Романченко, и мы решили попробовать «хуже», - пойти официальным путем. Я предъявила папку квартальных отчетов начальнику налоговой ми-лиции В. В. Кийко, и он тут же открыл мне счет. Фирма начала ра-ботать.
Естественно, я долго еще ломала себе голову, кто ж это мог «дать на меня заказ»? Посоветовалась с детьми. Мы все трое решили, что, возможно, «заказ» просто блеф. Но одно оставалось несомненным. Кто-то все-таки на нашу фирму «навел». Откуда шантажисты узна-ли, что я работаю «без крыши»? Откуда узнали, что в тот день на счет фирмы поступила крупная сумма? Насчет суммы более или менее понятно. Если тот Ряшко действительно начальник службы безопасности банка, то он имеет доступ к счетам клиентов. Он и сообщил налоговичкам, когда следует арестовывать счет. Понятно, в таком случае, почему платежки были приняты утром, но ждали ареста счета до 15.20. тот же Ряшко позаботился. Но его-то кто на меня навел?
Через несколько дней ко мне стали звонить клиенты фирмы и рас-сказывать, что их по одному вызывает к себе оперуполномоченный налоговой милиции Василевский, один из тех, что проводил у меня обыск, и говорит им, что «Голубые дороги» - фиктивная фирма, под колпаком у прокуратуры, и что если эти директора не прекратят со мной хозяйственных отношений, то он им жить не даст. Их заму-чают проверками и штрафами.
Я позвонила этому Василевскому и спросила, чего он от меня до-бивается? Он ответил, вас же предупреждали, не обращаться к на-чальству. Будет хуже. И это еще только начало. Ждите крупных не-приятностей. Я спросила, а если не к чему будет придраться? Васи-левский ответил: найдем. В начале этого разговора я включила спи-керфон телефона, чтобы наш разговор был слышен на весь офис и его слышали находившиеся в офисе сотрудники.
Действительно, стоило 2 августа поступить на счет 140 000 гри-вен, как тут же его снова арестовали. Сделала это старший следо-ватель СО УМВД на железной дороге В.Е.Соломко, да еще с фор-мулировкой: в связи с тем, что следствием установлено, что «Голу-бые дороги» являются «фиктивной фирмой», и по факту хищения ею крупной суммы денег возбуждено уголовное дело, счет фирмы - арестовать.
Каким следствием? Кто брал на проверку мои документы и прово-дил по ним следствие? Кто и когда предъявлял мне обвинение? Какое отношение моя фирма имеет к железной дороге? И снова счет арестовывается именно в тот день, когда на него поступает крупная сумма денег!
Я пишу жалобу областному прокурору Косюте на уже второй неза-конный арест счета фирмы. Прокурор пересылает мою жалобу за-местителю начальника УМВД на железной дороге Л. Д. Кавуну, ко-торый решает немедленно навести порядок, и за мной тут же яв-ляются на квартиру два опера арестовать и доставить к Соломко, но дома не застают и я прихожу к ней самостоятельно.
Соломко оказалась дамой средних лет, росту где-то метр девяносто, с копной высоко поднятых серых проволочек на голове и неровной темноватой кожей. Когда я вошла, она красила губы вишневой по-мадой, с удовольствием глядясь в маленькое зеркальце потертой металлической пудреницы.
«Плохо Ваше дело, - дружелюбно заулыбалась мне навстречу Со-ломко. - Вы проходите соучастницей по крупному хищению на же-лезной дороге».
«Но я никогда не имела хозяйственных отношений с железной до-рогой!» – заявляю я.
«Не имеет значения, - отвечает Соломко, - у меня имеются два акта выполненных Вами ремонтных работ в здании Управления дороги, на самом деле эти работы не проводились, а люди списали под них крупные деньги".
«Но, - отвечаю я, - я никогда не подписывала и в глаза не видела таких актов! Моя фирма никогда ничего не ремонтировала на же-лезной дороге!»
«Ну и что из этого? - говорит Соломко, - значит, Вы проявили пре-ступную халатность, позволив каким-то лицам воспользоваться ва-шими фирменными бланками и печатью, и тем самым, стали со-участницей крупного хищения - ст. 86 прим УК Украины от 5 до 10 лет лишения свободы».
Я подумала, что, во-первых, мои бланки с печатями вполне могли состряпать те оперы, что проводили у меня обыск, ведь они всех сотрудников выставили на кухню и рылись в шкафах самостоя-тельно. Во-вторых, моя встреча со следователем Соломко, безус-ловно, связана с первым «наездом», и она, вероятно, и есть тот са-мый следователь, который не гнушается никакими методами след-ствия, которой УПК не писан, и которого мне «обещали».
Естественно, я попросила предъявить мне эти акты, от чего Солом-ко наотрез отказалась, сославшись на «тайну следствия».
Вернувшись в офис, я выстроила всех сотрудников по ранжиру и потребовала сказать, кто именно, какая же такая сволочь, подстави-ла меня, вынеся из офиса бланки готовых Актов приемо-сдачи с моей подписью и печатью. В принципе, такое могло быть. Когда наш главный инженер Александр Шиц ездил в командировки, я да-вала ему пустые, но полностью оформленные бланки договоров, смет и Актов, которые он заполнял там по своему усмотрению. Ес-ли Шиц не договорился с заказчиком, он возвращал мне оформлен-ные бланки, и они хранились в сейфе. При выдаче бланков Шиц расписывался в их количестве и возвращал их мне тоже по счету. Однако нельзя было категорически отрицать, что кто-то восполь-зовался ключом от сейфа (все сотрудники знали, что он лежит в ко-косе, висящем на искусственной пальме) и продал бланки зло-умышленникам, использовавшим их для махинаций. Однако со-трудники клялись, что никогда не могли бы меня так подвести, что понимают серьезность такого проступка, и я им верила. Я работала с ними много лет, и у меня не было оснований думать, что они лгут. Значит, лгала Соломко.
Честно говоря, вначале, когда я сидела в кабинете Соломко, у меня мелькнула мысль, что кто-то из сотрудников причастен к «навод-ке». Они-то все знали, что «крыши» у нас нет. Но потом я подума-ла, что это нелогично. Зачем людям рубить сук, на котором сидят, получают, пусть небольшую, но стабильную зарплату. Это не в их интересах. Увольнять, я никого за последние два года не уволила. Не повышала на них голос, и не допускала оскорблений. Дисцип-лина у нас и так была на уровне, просто потому, что я всегда стара-лась подобрать спокойных, старательных людей.
Теперь мои обстоятельства действительно уже «были хуже». На арестованном счету опять большая сумма чужих денег, которые на-до пускать в реализацию, производство стоит, сотрудники в стрессе после налета на офис и хотят увольняться, в поле застрял без денег режиссер, снимающий для документального фильма полевые рабо-ты, и у него «уходит натура». За июль пора выдать людям зарпла-ту, а счет арестован. Репутация фирмы тает на глазах, клиенты ухо-дят, а ведь эта репутация нарабатывалась годами!
И я решила согласиться на условия Соломко, которая потребовала заплатить по разным данным ею счетам 15 000 гривен. За то, чтобы разблокировать незаконно заблокированный счет! Единственное, что я вымолила себе - это уменьшение суммы на первый раз, ведь все равно мне потом их придется возвращать из своего кармана, а даже она сама видит (у нее в руках все мои банковские выписки), что мои личные доходы очень малы.
Соломко дала мне лист бумаги и ручку, и я на память написала на бумаге свои реквизиты. Подполковник А. М. Лилько, начальник одного из отделов, зажал мою руку в своей, (видимо, чтоб я не сбе-жала,) мы сели в его шикарную серую иномарку и отправились в банк. Поскольку уже было около шести часов, и в филиале, где я обычно обслуживалась, платежи уже не принимали, то мы отпра-вились в головное предприятие. Вдвоем с Лилько мы подошли к окошку зам. главбуха и он самолично вручил написанную мной бу-мажку с реквизитами, а также адреса, куда отправить деньги. Я стояла рядом и довольно глупо кивала головой, со всем соглашаясь, а попробуй не согласись, когда пальцы зажаты в крепкой руке под-полковника и кольцо вгрызлось в безымянный.
Таким образом, по требованию Соломко вечером 8-го августа 2000г. я заплатила 9500 гривен за чью-то мебель и растаможку чье-го-то автомобиля. Накладных на эти платежи мне естественно ни-кто не выдал.
Кроме того, я дала честное слово, что в течение месяца или двух проплачу оставшуюся до 15 000 гривен сумму - еще 6 000 гривен.
Но слово свое я не сдержала, поскольку первые 9500 гривен при-шлось возвращать заказчикам из своего кармана, и я вошла в долги.
Счет мне разблокировали, и я снова начала работать, правда поло-вина клиентов за это время, естественно отпала. Со страху уволился бухгалтер.
Вскоре я поняла, что Соломко про обещанные 6 000 гривен не за-была. Месяц мы поработали, и снова стали у меня появляться кли-енты фирмы и смежники и рассказывать, что время от времени их вызывают на Балковскую 213, в УБОП на железной дороге к опер-уполномоченному Кондратенко, который «просит» их под стра-хом разных неприятностей, которые устроит им в будущем, дать компромат на некую мадам Колтунову, которая его очень интере-сует. Вот они, мол, сами его нисколечко не интересуют, если даже у них есть какие-то нарушения, у кого не бывает, на них обязательно он, Кондратенко, закроет глаза, но вот эту вот Колтунову ему нуж-но «достать».
Мне не составило большого труда сложить такой логический ряд развивающегося «хуже»: мой первый «заказчик» указывает на меня налоговикам. Не получив с меня денег, они передают меня Соломко, которая, сняв с моего счета 9500 гривен, и не дождавшись остальных 6000, передает меня для дальнейшей «разработки» Кондратенко, тем более, что на Балковской 213 находится ГУБОП на железной дороге, то есть, опять-таки я попадаю в следственный отдел железной дороги, к которой не имею ни малейшего отноше-ния, но к которому имеет отношение Соломко.
Кондратенко исполнительно и прилежно «собирал на меня мате-риал» в течение двух месяцев и, наконец, настал самый яркий в этой истории момент - 7 декабря 2000 года. Как обычно, арест сче-та (третий) произошел именно тогда, когда на счету оказалось 97 000 гривен, не раньше, не позже.
Стоял замечательный по погоде день. Несмотря, на то что на дворе был декабрь, ярко светило солнце, настроение у меня было под-стать, и я чувствовала удовольствие при мысли о том, что сейчас приду в свой любимый офис, где меня ждет команда сработавших-ся людей, мы будем тихо и спокойно обсуждать свои рабочие дела, пить кофе, улыбаться друг другу и ощущать незыблемость сущест-вующего порядка, что и дает человеку основания чувствовать себя счастливым, и что-то значащим в этой жизни.
На углу Нежинской и Толстого дорогу мне перешел маленький чер-ный котик. Кошачий подросток, явно бездомный, худой и зачухан-ный. Наверное, он хотел меня предупредить, чтобы я в офис не шла, но уж больно у него был неказистый вид, и я к его совету не прислушалась.
В 15 часов я подошла к двери моего офиса и увидела у дверей шес-терых молодых людей и девушку. Я спросила их: вы ко мне, моло-дые люди? Они замотали головами - нет! Тогда я повернулась к ним спиной и стала открывать дверь. Когда дверь была отперта, они набросились на меня сзади и втолкнули в помещение, захлоп-нув дверь на защелку.
Первой и самой естественной моей мыслью было, что это - грабеж. Поэтому я стала громко звать на помощь и драться с ними, проры-ваясь к двери, чтобы выскочить на улицу, к людям. Меня не выпус-кали, и у дверей образовалась свалка. Молодые люди выкрутили мне назад руки, защелкнули наручники и прицепили ими к стулу в углу офиса. Когда мои сотрудники пришли в себя и стали просить отпустить меня, тем более что наручники до крови вдавили мне в запястья узорные серебряные браслеты, им велели немедленно вый-ти вон на кухню и не мешать правоохранительным органам рабо-тать.
Я попросила предъявить санкцию на обыск, мне издали показали какую-то бумагу, которую держали то слишком близко к моим гла-зам, то слишком далеко, и прочитать не дали. Я возмутилась и ста-ла рваться со стула, чтобы увидеть документ на нужном для меня расстоянии. Тогда офицер, руководивший обыском, сказал мне: Сиди спокойно, старая кобыла, а то получишь. - "Старой кобылой будешь свою мать называть, а не меня" - огрызнулась я. Тут один из самых молодых оперов, белобрысый, остальные все были темно-волосы, набросился на меня и стал бить меня ногой по ногам. Один удар был такой силы, что стул, к которому я была прикована, пере-вернулся, и я упала вместе со стулом на пол. Он продолжал бить меня ногами, уже упавшую, лежащую на полу, с вывернутыми на-зад руками.
Меня бросились защищать мой сын Максим, его девушка Алена и бухгалтер, Ольга Анатольевна. На крики Ольги Анатольевны из кухни рванули остальные мои сотрудники. Снова началась свалка, топот, пыль, в воздухе носились выпадавшие из файлов документы. Понятые взирали на это насмешливо и привычно. Из их разговоров с операми было видно, что это переодетые сотрудники милиции.
Оперы уволокли Максима и обеих женщин обратно на кухню, под-няли меня вместе со стулом, усадили в угол и принялись сгребать со столов и шкафов, что под руку попадалось в полиэтиленовые мешки и коробку из-под компьютера. Опись при этом составлялась без нумерации бумаг, по типу: «папка серая, с налоговыми наклад-ными». Что именно изымалось и заносилось ли оно в опись, мне смотреть не давали, так как при попытке встать вместе со стулом и заглянуть в руки оперов, я получала удар ногой от белобрысого.
В офисе находился шкаф, молодежной, спортивной организации «Черномор-95» для детей из неблагополучных семей. Организация общественная, не имеющая счета в банке, которую мы держали в офисе «Голубых дорог» по линии благотворительности, оплачивая также аренду их кортов.
Оперы велели Ольге Анатольевне открыть чужой шкаф, и выгребли оттуда тоже все, что могли, хотя по документам было ясно, что это молодежная организация, не имеющая отношения к производству. Забрали их штампы и печать. Забрали подчистую запчасти к ком-пьютеру, принадлежавшие руководителю «Черномора-95», среди которых были очень дорогие, но в опись они не заносились.
Затем оперы попытались перейти в следующую комнату. Мой вто-рой сын Сергей предъявил им договор аренды, в котором было ска-зано, что фирма арендует для работы только первую комнату, а вто-рая комната остается его комнатой, в которой он проживает. Все, что находится во второй комнате, является его имуществом. Дого-вор официальный, заключен в ЖЭУ.
Тем не менее, оперы прошли в его комнату и вынесли оттуда все, что приглянулось. Диск детских компьютерных игр, мобильные те-лефоны. Сережину тетрадь, в которую он записывал домашние рас-ходы. Абсолютно все, бывшие в доме, записные книжки и блокно-ты. Даже многолетней давности. Сережин и мой ежедневники. Прочитали вслух, с веселыми комментариями и гоготом, несколько адресованных мне личных писем.
Нельзя сказать, что я вела себя слишком уж безупречно. Во-первых, меня не покидала наивная уверенность, что с помощью закона я их завтра же поставлю на место. Во-вторых, я была у себя дома, я бы-ла права, во мне бушевала ярость, и я не считала нужным ее скры-вать. Поэтому наше общение проходило по следующей схеме: я словами объясняла операм, что они производят незаконные непра-вильные действия, идущие вразрез с Уголовно-процессуальным ко-дексом. Оперы ногами белобрысого объясняли мне, что они все делают правильно и поведение свое менять не собираются. Я объ-яснила, что хозяйка здесь я, положив ноги на свой письменный стол, потому что руки были скручены сзади, и положить на стол локти, чтобы предъявить на него свои права, я не могла. Оперы втроем тоже ногами объяснили мне, что здесь хозяева на ближай-шие сутки они.
Через несколько часов я заявила, что хочу в туалет. Наручники с меня сняли, и передо мной вырос руководитель обыска, майор При-морского РОВД Денисовский. "Пойдешь в туалет с понятой, - изрек он, - и смотри мне там, без фокусов, шмара". Я увидела мелькнув-шую в воздухе свою правую руку и услышала громкий шлепок по-щечины. Майор смотрел на меня с изумлением, Ольга Анатольевна побледнела. Испуганно вытаращила глаза Алена. Но мой инстинк-тивный жест сыграл положительную роль. От такого удивления ру-ководитель обыска перешел на "Вы" и на "имя-отчество". Я пришла к выводу, что могу работать в ментуре преподавателем хороших манер. Наручники на меня нацепили снова, так что в туалет мне пришлось отправляться с Аленой, поскольку "понятая", матюгами разгонявшая по телефону моих клиентов, вызывала у меня стойкую неприязнь, и от ее услуг я отказывалась категорически. Впоследст-вии, звонившие в тот день в офис клиенты, среди которых были кандидаты наук и архитекторы, говорили, что, услыхав вместо при-вычного "Фирма "Голубые дороги" к Вашим услугам. Добрый день." - категоричное "Е… твою мать! Хули ты сюда звонишь, ка-зел?" были уверены, что вместо офиса "Голубых дорог" попадают то ли в вытрезвитель, то ли в "Пункт охраны правопорядка". Есте-ственно, они перезванивали, но с тем же удивительным результа-том.
Большую заинтересованность у оперов вызвал сейф, стоявший около моего письменного стола, в котором, как они видимо пред-полагали, находились деньги. Вряд ли Соломко им сказала: "Поез-жайте и совершите рэкетирский налет на Колтунову. Фирма у нее настоящая, но мы сделаем вид, что фиктивная". Скорее всего, они думали, что действительно фиктивная. Хотя понимали, что дейст-вуют бандитскими методами, запрещенными даже в отношении фиктивной фирмы. Но на фиктивной фирме, обналичивающей деньги, в сейфе должна находиться здоровенькая суммочка налич-ки. Неучтенной, конечно. И какая же директорша фиктивной фир-мы скажет потом: "А у меня из сейфа обналичку забрали…" Мол-чать будет. В тряпочку.
Однако я категорически отказывалась сказать, где ключ от сейфа. Если помните, он всегда был в кокосе. Сотрудники об этом знали, но полагались на меня. Если Виктория Григорьевна отказывается сказать, где ключ, значит ей так надо, поправлять меня в чем-то им никогда и в голову не приходило. Чем больше я упрямилась, тем назойливее становились непрошенные гости. В конце концов, они потеряли интерес к документам, побросали остатки в мешки совсем без описи и сосредоточились на ключе от сейфа. Наверное, думали они, там точно жуткие бабки лежат, если эта дура так боится его открыть. Белобрысый выходил вон из себя, работая то левой ногой, то правой. Часа через два "препирательств" я устала и сказала: "Ко-кос откройте".
Толкая и тесня друг друга, они бросились к пальме. Боже, какое разочарование! Бланки строгой отчетности, чистые бланки догово-ров, штамп, печать и денег… три гривны 50 копеек, официально разрешенный остаток дневной кассы. Если бы не боль в боку от ударов, я бы, наверное, расхохоталась при виде их вытянувшихся физиономий. За такое удовольствие стоило потерпеть от ноги бело-брысого.
Но тут оказалось, что мой Максим сообразительней, чем я. Он ки-нулся к сейфу и, как мне сначала показалось, неизвестно зачем, дер-нул за куртку опера, склонившегося над выдвижным ящичком сей-фа. Его схватили и потащили прочь. Он вырывался, хватался пра-вой рукой за что попало, но затем внезапно успокоился. Оказывает-ся, в момент создавшейся мгновенной неразберихи, Максим выхва-тил из сейфа печать и спрятал ее на себе. Этим он оказал мне не-оценимую услугу, значение которой я поняла намного позже. С пе-чатью я была директором и могла писать в разные инстанции заяв-ления, запросы и ходатайства официального характера, от имени предприятия. Без печати я бы превратилась в обыкновенную, бег-лую воровку.
Более того, еще не понимая, что он делает, инстинктивно, он спас фирму. В те страшные три года, когда мне пришлось впоследствии скрываться по всей Украине, без денег, голодной, я все-таки ухит-рялась находить какие-то копейки, чтобы покупать чистые бланки отчетности, проставлять в графах налогов прочерки, отсылать их почтой в Одессу, и таким образом, сохранить фирму. Если б я не отсылала пустые отчеты, то «Голубые дороги» были бы на самом законном основании закрыты, как не сдающие отчетность, а деньги заказчиков, находившиеся на их счету, пошли бы на счет МВД. Что произошло с этими деньгами, а их было тогда на счету 19 000 дол-ларов, я рассказу позже.
Наконец, оперы устали тоже и решили, что пора заканчивать. Мне предложили опись подписать. Я отказалась, так как не видела, что именно у меня изымают, а при таком раскладе мне могли вписать в опись что угодно. Ну, хоть инструкцию по шпионажу за Одесской железной дорогой, подлежащую к немедленному моему исполне-нию. На мой отказ подписать - оперативники обиделись и сказали: «Ах, так! А мы вам за это экземпляра описи не дадим". И не дали. Правда, через полтора месяца я выпросила себе один экземпляр. Кондратенко дал мне 4-ый, совершенно нечитаемый, со словами: а он тебе все равно не понадобится, с тобой покончено.
В 9 часов вечера (весь обыск вперемешку с побоями, свалками и скандалами, продолжался 6 часов), меня в милицейской машине отвезли на Балковскую 213, в кабинет к оперуполномоченному Кондратенко. Предварительно оперы неизвестно зачем отобрали у моих детей все их документы, включая права и техпаспорт на ма-шину, и они поехали за нами без документов, чтобы посмотреть, куда меня отвезут.
Кондратенко встретил меня на лестнице входа во второй этаж. На вид это был простецкий, добродушный украинский дядька, смуг-лый и черноусый, внешностью напоминавший не то героев попу-лярных мультфильмов "Как казаки за солью ходили" и "Как казаки в футбол играли", не то нашего одесского кинорежиссера Мишу Терещенко, а потому сразу расположил меня к себе. Вспыхнувшая симпатия была явно взаимной, потому что, когда мы вошли в его кабинет, и зазвонил телефон, Кондратенко сказал: "Да, привезли. Она такая красивенькая, что ее даже жалко."
Однако дальнейшие события несколько меня в нем разочаровали.
Первая фраза, которую произнес Кондратенко, была такая: я пони-маю, что Вы человек искусства и Вам, наверное, гораздо легче по-терять материально, чем морально. Представьте себе, что в одной из одесских газет появится статья о том, что дочь знаменитого пи-сателя, сама журналистка, видеофильмы снимает, занимается круп-ными кражами на железной дороге? А мы это докажем, мы все можем. Не лучше ли решить это дело полюбовно?
Время от времени Кондратенко звонили два других опера, то Зе-линский, то Цихановский, и спрашивали: ну что, уже? (Ну, точь в точь, как волнующиеся будущие папы в роддом). Кондратенко в роли акушерки отвечал: еще нет, торгуемся.
Торговля выходила очень односторонней. От впервые в жизни пе-режитых побоев, наручников и унижений, клокотавшая в моей ду-ше ярость, весьма мешала мне вступить с Кондратенко в полюбов-ные отношения.
От симпатии не осталось и следа. Зато на лбу самого Кондратенко алел свежий след от удара. Потеряв терпение, и также разочаро-вавшись во мне, как и я в нем, Кондратенко ткнул крепким желто-ватым пальцем в настольную лампу и буркнул: "Вот, такой же, как вы ударил".
"Что, довели клиента?" - съехидничала я.
Я, конечно, понимала, что он хочет денег. Но понимала и другое, ну вот спрошу я, ну и сколько же ты, черт подери, хочешь с меня содрать? А тут он вытащит вдруг из-под стола магнитофон и ска-жет: "Провокация дачи взятки должностному лицу при исполнении. Выкладывай неподъемную сумму, а то в тюрьму загудишь". Нет уж, пусть сам начнет.
Кондратенко настаивал: - Мне Вас так жалко, ну очень жалко, ну давайте же решим вопрос полюбовно.
- Полюбовно это как? Что именно Вы от меня хотите? - подталки-вала я его к вполне напрашивающимся откровениям.
- Назовите все виды отношений Вашей фирмы с подрядчиками и смежниками, кто был у Вас связным? - увиливал Кондратенко.
- Что значит связным, я не партизанский отряд.
- Ну, Вы сами понимаете.
На его лице деланная улыбка, нетерпение и досада одновременно.
- Я ничего не понимаю, говорите прямо, что Вы хотите.
- Вообще-то мы не хотим Вам зла, если Вы проявите лояльность, Вам ничего не будет.
- Объявите прямо, в чем заключается моя лояльность?
- Вы должны пойти на сотрудничество с органами МВД.
- После того, как меня били ваши писюки и тянули за волосы, Вы думаете, что я добровольно пойду на сотрудничество с Вами? Странный способ вербовать внештатников. Меня нельзя было бить и унижать, это Ваша ошибка.
- Не я же бил.
- Но Ваше ведомство.
- Не стройте из себя невинность, Вы отлично все понимаете.
- Ну что Вы, какая невинность? У меня двое детей.

В три часа ночи в кабинет заглянул бледный от усталости и волне-ния Максим. Просил отпустить меня, клятвенно обещая привезти к 9 часам утра обратно. Уговаривал, что мне нельзя терпеть голод и нельзя не спать, у меня потом будет несколько дней раскалываться голова. Мне не хотелось, чтобы Макс унижался перед опером, но я смотрела на зеленые миндалины его глаз, светлые короткие волосы и чувствовала, что сын мне родной, как никогда. На сердце было тепло и слегка щемило. Кондратенко подумал, и величественно по-зволил привезти мне поесть. Максим привез из дому бутылку ми-нералки, здоровенный апельсин и два бутерброда. А главное, спаз-мольгон.
Утром в кабинет вошла Соломко. И сказала: а вот Викторию Гри-горьевну мы должны отпустить. Она уже свой человек в Управле-нии, с ней мы дело уже имели, не будем ее мучить. Пусть собирает-ся и едет домой.
Я обрадовалась, подумав, что связь Соломко и Кондратенко мне только нарисовалась, что Соломко зачтет мне немалые деньги, проплаченные не так давно по ее счетам и все кончится. Но она сказала: «Поезжайте домой, умойтесь, приведите себя в порядок, хорошенько подумайте о том, что с Вами будет, и к 11 утра воз-вращайтесь ко мне на допрос".
Утром я взяла с собой адвоката Романченко и мы вместе поехали в УБОП. Там я застала необычное оживление. На столе у Кондратен-ко лежали два моих журнала: "Журнал регистрации платежных по-ручений" и "Амбарная книга", составленная по усовершенствован-ной мной самой схеме. Эта упрощенная схема позволяла быстро просматривать хозяйственную деятельность фирмы в любом вре-менном периоде, не перерывая массу первичных и бухгалтерских документов, разложенных по разным папкам, журнал-ордерам и т.д. Ровно ничего, кроме того, что можно было извлечь из других документов, фирмы там не было. Ну, ровно ничего! Тем не менее, такая, доселе невиданная ими форма хозяйственного учета, вызвала у губоповцев глубокий восторг. Сначала я подумала, что они в вос-торге от моей рационализаторской мысли. Но вскоре поняла, что их воодушевление вызвано тем, что я... попалась! Они тыкали в жур-налы пальцами, плясали вокруг них, как аборигены вокруг костра, на котором поджаривался капитан Кук, наивно полагавший, что привез на затерянные острова европейскую цивилизацию.
«Задокументировала, сама себя задокументировала!» - ликуя, взвиз-гивали убоповцы, перебрасываясь при этом исконно русскими междометиями.
Увидев меня с Романченко, Соломко приветливо ему улыбнулась: «Как близкий друг Виктории Григорьевны, которому она доверяет, объясните ей, она Вам скорее поверит, что такое оперативно-розыскное дело. Проблема в том, что мы ведем розыск некоторых сумм денег, принадлежавших тем фирмам, которые были с ней в хозяйственных отношениях. Ее лично это не касается, но если она нам поможет, объяснив некоторые документы, которые проходи-ли через ее фирму, она облегчит работу следствия и все, что каса-ется ее, останется в так называемом оперативно-розыскном деле. Ей же самой мы не собираемся причинять никакого вреда».
Романченко спросил, а какие Вы можете дать гарантии, что не со-бираетесь причинять никакого вреда моей знакомой, после того, что с ней вытворяли на протяжении последних суток?
Соломко ответила: гарантия - это мое очень честное слово, да еще вы можете со мной подъехать к курирующему меня прокурору Самборскому. Вы ведь сказали, что когда-то работали вместе с Самборским, я думаю, его тоже очень честное слово должно Вас успокоить.
Мы действительно поехали все вместе, Соломко, Романченко и я в прокуратуру. То, что я увидела в прокуратуре, поразило меня еще больше, чем танцы вокруг костра в ГУБОПе. За тёмным полиро-ванным столом восседал транспортный прокурор Самборский и, нахмурив брови, сурово вглядывался в экран компьютера, по кото-рому сверху вниз проплывали сканированные из тех моих журна-лов строчки! Ну ладно, оперативники, хоть и должны соображать, что журналы всего лишь "Журнал регистрации платежных поруче-ний" и "Амбарная книга", обязательные к ведению на любой фир-ме, но несколько модернизированные мною для вящего удобства, но они хоть рангом пониже, а тут солидный пожилой человек, за-нимающий такое положение, изучает их на полном серьёзе!
Прокурор Самборский тоже дал мне торжественное, очень честное, прокурорское слово, что если я помогу следствию разобраться в моих бумагах (из истории с журналами я убедилась, что УМВД на Одесской железной дороге действительно срочно нужна помощь интеллектуалов), то меня оставят в покое. «Вы нам, а мы Вам». Вот была его фраза.
Мы с Романченко, успокоенные, поехали домой. «Усыпило» нас прокурорское слово. А ехать надо было не домой, а в медэксперти-зу - побои снимать, там хоть не врут - есть порезы от наручников и кровоподтеки на теле - значит есть. И вот вам на них справка, а не лживые прокурорские обещания, стоящие не больше, чем обещание жениться, данное перед смертью покойником.

Когда я закончила писать последнюю строку, я вдруг где-то сверху или рядом услышала человеческий голос:

Интервенция автора:

- Ну, наконец-то. Первое разумное соображение, которое я от те-бя слышу.
- Ты кто?! (Это спрашиваю я, испуганная.)
- Я - Колтунова Виктория Григорьевна. Или ВГК.
- Это я Колтунова Виктория Григорьевна!
ВГК.- Нет, ты просто Вика Колтунова. Или ВК. Еще наивная и до-верчивая. Никого в жизни не обманувшая и никем не обманутая. А я - это ты, пережившая все до конца. Я уже знаю все, что будет и что случится и все ошибки, которые ты совершишь.
ВК. - Тогда подскажи мне, что делать. Помоги. Ты умнее, опыт-нее.
ВГК. - Не могу. Я поддержу тебя, я буду рядом, но заменить тебя в том времени не могу. Ведь я живу в этом. Ладно, продолжай свою этакую повесть.

Счет мне так и не открыли, никаких документов и личных вещей не вернули.
На мои и Романченко многочисленные просьбы дать нам продол-жать работать, Соломко отвечала, что она же сначала должна снять с меня тот самый формальный допрос, а потом уже отдавать обе-щанное.
Я ездила к ней в Управление и в УБОП ежедневно, сговариваясь по телефону, чтобы она сняла с меня формальный допрос и отпустила работать, с 8 декабря 2000г. по 18 января 2001 года. Все это время фирма простаивала, не работала, смежники нервничали, кино не снималось, заказчики требовали деньги назад за наполовину отсня-тые видеофильмы, а продолжить их производство не было возмож-ности, так как мой банковский счет был арестован. Люди с октября не получали зарплату, а Соломко договаривалась со мной встре-титься и перед самым моим оговоренным приездом - уезжала. А иногда просто работала у себя, а я ждала аудиенции в соседнем ка-бинете, как это было в день моего рождения, когда я приехала по ее приглашению к 10 утра, а уехала в 9.30 вечера, когда ждавшие ме-ня дома гости уже разошлись.
Может вызвать удивление, почему я проявляла такое терпение. Но был глубоко личный, психологический момент, который удержи-вал меня от решительных действий. Ну, во-первых, я уже знала, что жаловаться прокурору - все равно, что лифтеру в соседнем доме - результат один. Во-вторых, меня и Соломко связывал один общий друг (хотя до этих событий я Соломко не знала) и я ему безусловно верила. Бывший начальник УМВД на транспорте, то есть бывший Соломкин начальник, с которым когда-то мой, юный тогда еще, супруг служил в одной части, с которым они вместе совершили за два года 176 "самоволок" (не без моей помощи), с которым мы в дни веселой, нищей студенческой юности пили втроем красную бормотуху из пластмассовых стаканчиков, и строили великолепные планы будущей счастливой жизни. Вот он-то и уверял меня, что уж от кого-кого, а от Соломко мне вреда не будет, он сам лично выта-щил ее когда-то из провинции, она ему карьерой обязана, и из бла-годарности к нему меня никогда не обидит.
А в-третьих, главной причиной моего долготерпения, самой глав-ной моей личной болью (и Соломко это знала, потому что в психо-логической проницательности ей не откажешь), - были изъятые, а попросту говоря, украденные в комнате младшего сына, мои запис-ные книжки и дневники. Ведь в них связи с другими людьми, дав-но уже переехавшими на другое место или даже за рубеж, адрес ко-торых мне уже не достать, друзья детства, рецепты моей покой-ной матери, какие-то памятные записи, не подлежащие восстанов-лению, ведь по профессии я литератор. На винчестере компьютера записаны два моих рассказа и очерк, которых у меня нет в чернови-ках, потому что, перейдя на работу с компьютером, я перестала на-капливать в доме бумаги, зачем, если все можно хранить на ком-пактной дискете, и все это Соломко могла уничтожить одним дви-жением «мыши».
В этих дневниках и книжках, по сути, вся моя жизнь и Соломко это отлично понимала, хотя я старалась ей этого не говорить, отгова-риваясь только тем, в одной из книжек записано, кто сколько денег у меня одалживал, а кому сколько должна я, и без этих записей ме-ня могут обмануть, но как я теперь понимаю, ей и это шло в ра-дость.
Вот почему до последнего момента, пока я не поняла, что ее обе-щания вернуть мне записные книжки и компьютер - это один из доставляющих ей наслаждение факторов почувствовать свою власть надо мной, я старалась мирным, просительным путем, уго-ворить ее вернуть мне то, что составляет часть личной жизни каж-дого человека. Однажды она уже даже сказала своей помощнице Инге: сложи все для Виктории Григорьевны в отдельный пакет, я видела, как Инга собирала все это по углам своего кабинета, затем я просидела перед письменным столом Инги, с тоской глядя на свои книжки несколько часов, а Соломко работала у себя в кабине-те, потом она встала и уехала, так и не отдав приказания вернуть мне мои личные вещи.
Я поняла, что как для меня это не просто безличные записи, а нечто большее, так и для нее. Они для нее - знак ее избранности, символ власти, триумфа, безнаказанности, возможности куражиться над тем, кто ее же волею попал к ней в руки. И она с ними не расста-нется.
За несколько часов до наступления Нового года у меня в квартире раздался телефонный звонок. Звонил подполковник милиции А. М. Лилько. Очень вежливо и доброжелательно пригласил меня в каби-нет Соломко. Сказал, что мы выпьем по сто грамм коньячку, заку-сим конфетами, я подпишу какую-то формальную бумагу, и меня отпустят. Я подумала, что может быть, в честь Нового года меня действительно отпустят, наконец, и весь этот кошмар закончится. Захватила из дома коробку конфет, чтоб тоже не с пустыми руками в гости.
В кабинете Соломко Лилько находился один. На письменном столе не было никакого коньяка, стол был пуст. Я положила на него свои конфеты. Лилько подошел к сейфу, достал оттуда наручники и по-ложил на стол перед моими, сложенными на нем руками. Стоял и смотрел на меня с веселым любопытством. Я сидела молча. Так прошло минут пятнадцать. Потом Лилько сказал, что видимо, Со-ломко занята, ее не будет, и отпустил меня домой. Я поняла, что меня просто поздравили с Новым годом.
Нет, подумала я, надо все-таки искать защиты. Иначе, это точно
кончится наручниками и СИЗО. Поэтому я побежала, куда? Пра-вильно в СБУ, потому что прокурорскую защиту я уже попробовала и понимала, что как от козла молока... Но к СБУ еще сохранила ка-кой-то пиетет.
Таинственный голос за непрозрачной перегородкой посоветовал мне встретиться с Василием Андреевичем, который по роду своей работы должен помочь восстановить законность. Меня это не-сколько удивило, Василия Андреевича я видела в кабинете Солом-ко каждый раз, когда туда приходила и знала, что он курирует транспортную милицию. А как же он будет критиковать эту самую Соломко, когда они явно такие большие друзья? Но лучшего вари-анта у меня не было, и я встретилась с Василием Андреевичем.
Он подтвердил мои предположения, что имеет место самый обык-новенный милицейский рэкет с вымогательством и шантажом. По-советовал ни в коем случае не платить, поскольку в таком случае я, по его словам, стану дойной коровой для Соломко, один раз подо-ив, она уже меня в покое не оставит. И пожаловался, доказательств у Вас нет, вот что.
«Мне ж эту Соломко с ее напарником-опером сажать надо, - сказал он, - а для этого нужны доказательства».
«А Вы опросите всех тех, у кого она арестовывала счета за послед-ний месяц, посоветовала я. – Из 20 директоров хотя бы пять смелых найдутся. Вот и будут у Вас свидетели вместе со мной».
Но Василий Андреевич предложил мне другое - спрятать у себя в одежде или сумочке маленький диктофончик, и записать разговор со следователем или тем опером. Мне это показалось сложным, но выполнимым. И я попросила у Василия Андреевича диктофончик.
«У нас нет таких маленьких, чтобы его можно было спрятать в Ва-шей одежде, мы, знаете ли, очень бедное ведомство» - сказал он. Я удивилась. Это в СБУ-то нет, а где ж тогда есть? Но отправилась, как мне посоветовал Василий Андреевич, просто в Центральный одесский универмаг. Вот что я там увидела: диктофончик величи-ной с папиросную коробку, который мог спрятаться у меня в сумке. Но как его включать, когда пойдет запись, это ж надо в сумке по-рыться, а вдруг заметят? Еще был диктофончик величиной с тол-стую авторучку или маркер, его можно было положить в карман пиджака и включить, делая вид, что собираешься что-то записать, а потом раздумала. Но оба эти аппарата стоили по триста долларов, да еще к ним надо было купить пиджак с нагрудным карманом. Была еще крохотная видеокамера с выносным объективом и мик-рофоном. Камера в сумке, объектив в волосах? Вполне возможно. Но от камеры к объективу идет тонкий кабель, как его замаскиру-ешь? А самое главное, камера стоила уже около тысячи долларов.
И тогда я задумалась. В универмаге в открытую продаются такие классные шпионские штучки, а в СБУ их нет? Что-то не то. Триста долларов для ведомства не деньги. Значит, врет Василий Андрее-вич. Почему? Ему нужен компромат на Соломко и ее опера, он хо-чет добыть его моими руками. Понятно, что не своими, от него они ж не требуют 10 тысяч долларов. Но что стоит ему дать диктофон, у них еще получше имеются, чем в универмаге. Значит, он не хочет фиксировать в ведомстве, что брал диктофон? А не хочет он отме-чать выдачу магнитофона в ведомстве, потому вероятно, что никого не собирается сажать, а собирается моей записью шантажировать преступников точно так же, как они сейчас шантажируют меня. Конечно, это приятно, если мои мучители окажутся в моем поло-жении, но все-таки хотелось бы поработать не на карман Василия Андреевича, а на закон. Закон-то мне ближе, чем этот Вася.
Кроме того, если меня поймают на шпионаже, меня будут метелить. Это понятно, уже и без шпионажа в офисе при обыске отметелили «за дурной характер», два зуба шатаются, как же будут метелить, поймав с магнитофоном!? Бр-р-р. Вот тогда-то Василий Андреевич от меня и откажется. Попытка шпионажа не удалась, и он тут не причем. Магнитофон же не сбу-шный. Как я докажу, что он мне это поручил. Откажется. Сама затеяла, сама купила, а прошпионить не сумела. Вот что он скажет. И останется с ними наилучшими друзь-ями, как и раньше. А я вообще без зубов. Нет уж, если рисковать, то за высокую цель, а не за чужой карман. И я отказалась. Василий Андреевич был очень огорчен, но на мои условия, предоставить мне свой собственный магнитофон, категорически не пошел.
Наконец, 15 января 2001г. я была вызвана на официаль¬ный допрос, после которого, как мне было обещано, все должно было закон-читься. Я представляла себе, что Со¬ломко будет задавать мне ка-кие-то вопросы, а я давать пояснения. Но все мои пояснения огра-ничились анкетными данными, также я записала на бумажке на-звание моего заболевания (у меня тяжелое поражение центральной нервной системы, полученное во время автомобильной аварии, ко-гда я работала корреспондентом краевой газеты «Комсомольська 1скра») и название болезни моего мужа. В возрасте 42 лет, он упал с большой высоты и с тех пор остался абсолютно недвижимым. По сути, все его жизненные функции выполняю за него я своими рука-ми.
Более я ничего не говорила, и никто у меня ничего не спрашивал. Я молча сидела на стуле, а следователь что-то печатала на компью-тере. Так продолжалось с 11 утра до 2 дня. В два часа вошел Кон-дратенко и спросил: она уже рассказала, как найти Витю? Я очень удивилась и сказала, что у нас был уговор, что я даю пояснения по своим бумагам, а не где искать того или иного человека. Кондра-тенко ответил, если сейчас не будет адреса Вити, вы поедете в СИЗО и не выйдете оттуда, пока Витя не будет у нас. Я сказала, что я не могу оставить дома мужа, который без моей помощи не ест и не оправляется. Я ему нужна ежедневно. Кондратенко ответил, что ему это «по барабану», пусть мои дети (которые, кстати, от другого мужа) отправят его в приют. Я сказала, что мне нужно три раза в день принимать таблетки, без которых я не функционирую, это тоже оказалось «по барабану», но он вышел в другую комнату, где допрашивали моего сына Сергея на предмет поисков какого-нибудь компромата, авось попадется, и сказал ему, что мама домой не поедет, что она арестована и отправлена в СИЗО, пусть Сергей съездит домой за какими-то таблетками и возьмет побольше, чтоб на дольше хватило. А не то пусть вспомнит, не приходил ли в офис к маме какой-то Витя.
Поскольку с Витей не получалось, Кондратенко предложил Вален-тине Евгеньевне передать меня следователю Цихановскому, чтобы я узнала, что такое "настоящие методы дознания". Искренне или нет, но Соломко сказала, что ей меня жалко, и она этого не сделает.

В.Г.К:- Тот, вошедший на зов Кондратенко, грубый, усатый, с красным лицом и здоровенными кулаками человек, который в каче-стве Цихановского обещал разорвать тебя на куски, вовсе им не был. То была страшилка. Через полтора года ты увидишь на-стоящего следователя Цихановского и, удивленная, верная прежде всего своей профессии, воскликнешь: "Что Вы делаете здесь с та-ким лицом!? С Вашими глазами и Вашим обликом надо в кино сни-маться!"

Через несколько часов моей то отправки, то неотправки в СИЗО, Соломко сказала, что она и без меня знает, где искать Витю и про-должила что-то печатать на компьютере, а я продолжала дереве-неть на стуле.
Около 10 вечера мне было предложено прочитать и подписать про-токол допроса. Первое, что меня удивило, что там значилось сви-детель, то есть я, предупреждена по ст.43 УПК, а меня никто ни о чем не предупреждал. Ну и ладно. Но далее!
Далее получалось, что я в очень жалобном, совершенно несвойст-венном мне тоне, прямо-таки ною о том, что я центр преступной группировки, созданной из меня, Вити, Оли и Тани, в которой я яв-ляюсь руководителем и мозговым и географическим центром. По-шла я на это от безысходной нужды, но понимаю, что крупное на-казание все-таки заслужила. Конечно, у меня не все ладно с нерв-ной системой, но голова в полном порядке, так что я ручаюсь, что все преступления совершала в твердой памяти и при полном рас-судке. Я понимаю, что мне нужен адвокат (интересно, зачем свиде-телю адвокат?), но у меня нет денег на адвоката, так что придется защищаться самой.
Несколько минут я сидела ошеломленная, приходя в себя. Спроси-ла, что все это значит. Соломко ответила, что я же обещала помочь ей в карьере, что ей «так надо, только для карьеры, для отчета пе-ред начальством», а мне это абсолютно ничем не грозит. Ведь дава-ли мне слово и она, и прокурор Самборский, и тот самый друг моей молодости, бывший ее начальник, тоже мне говорил: доверься Ва-лентине, она к тебе прекрасно относится, очень тебя уважает, и ес-ли она мне дала слово, что тебя не тронет, значит, так оно и есть. Валентина мне всей своей карьерой обязана, я ее из райцентра вы-тащил, она меня никогда в жизни не обманет.

В.Г.К. - Из моего времени могу тебе рассказать: в конце концов, ты узнаешь, что именно он, бывший друг твоей молодости, полу-чал для УМВД мебель и растамаживал чей-то автомобиль за день-ги, оплаченные тобой по тем платежкам в августе! Но вряд ли тебя поразит эта новость, тебя больше поразило, когда он за зна-комство с Соломкой попросил тебя оплатить ремонт его автомо-биля, помнишь, когда вы пили чай у него на кухне, и ты рассказыва-ла о первом свидании с ней и твоих весьма благоприятных от нее впечатлениях. Тебе стало неловко, ты не ожидала, что ваши дав-ние отношения перейдут в такую плоскость.
В.К - Да, я смутилась, предложила, что мои дети сами отремон-тируют ему авто, в смысле, что отвезут его на СТО и все опла-тят. Но он нервно сказал, что не доверяет никому свою машину. Я вытащила из сумочки триста долларов, предназначенные на упла-ту за факсовый аппарат, которого так не хватало в офисе, и по-ложила их на стол. Я испытывала такую неловкость, словно это я запросила деньги за ничего не стоящее одолжение у друга моей юности. Он небрежным жестом убрал со стола деньги, и мы про-должили пить чай с конфетами и вспоминать разные смешные случаи из наших общих 70-ых.

Я спросила, имею ли я право вносить поправки, Соломко дала мне карандаш и попросила не сильно портить ей вид документа, объяс-нив, что мы его все равно будем еще не раз править, что отнюдь не показалось мне ложью, ведь отец всегда меня учил все тексты обя-зательно править не менее 5 раз, добиваясь точности фразы.
Было уже 23 часа. Я с утра ничего не ела, а мне это нельзя, в висках стучало, что дома столько часов находится один неухоженный, не-кормленый Володя, а Кондратенко настойчиво предлагал отпра-вить меня на пару недель в СИЗО, чтобы я там подумала, как жес-токо я отношусь к собственному мужу, которого надо часто пово-рачивать, чтобы не было пролежней. Оказывается, Кондратенко хорошо известно, что нелеченные пролежни за пару недель могут запросто сожрать человека живьем, и это так и есть. Я поняла, что Кондратенко получил, видимо, не только акушерское образование, но и медбратовское. Он был не так уж далек от истины. Уходя, я включила в комнате свет, потому что зимой рано темнеет, и я так делала, чтобы Володя не остался в темноте, если я во время не при-ду. Сейчас он, наверное, уже спать хочет, а яркий свет режет ему глаза, ведь он не может его выключить. В таких случаях он обычно сворачивал жгутом полотенце и клал его себе на лицо. Но он же ничего не ел с самого утра. И не пил. Сергей тут же в соседнем по-мещении, тоже с утра, Максим уехал на два дня в Киев. Значит он один. Если я не подпишу, Соломко может отправить меня в СИЗО. А меня предупреждали, у нас в СИЗО невиновные не сидят. Попа-дешь туда, тебе уже судья, ментовского мундира чести ради, вкатит хоть что-нибудь. И сколько я там, в СИЗО просижу? Там я буду лишена возможности бороться. Не Володя же меня защитит. И что с ним будет? Перспектива отправки его в приют меня категориче-ски не устраивала. Да, думала я, для Кондратенко и Соломки это просто какой-то абстрактный инвалид, насколько я их понимаю, на их взгляд таким людям вообще жить не стоит. Место под солнцем занимать. Но для меня-то он конкретный Вовка, мой красивый, ко-гда-то такой сильный и ловкий, Вовка. Как-то в круизе, где мы с ним отдыхали, меня выдвинул веселящийся народ на конкурс "Мисс круиз". Я отказывалась, мне было 44 года, а остальным уча-стницам по 18-20. Но он настоял, иди, ты ничем не хуже. Действи-тельно, сначала, я быстро набирала очки, даже в конкурсе на тон-кую талию вышла на первое место. А уж в конкурсе эрудитов и во-все разметала их, как котят, не успевала ведущая задать вопрос, как я уже выскакивала с ответом. Бедные девочки поникли, сидели молча и даже не пытались сопротивляться. Но тут ведущая соеди-нила два стула перекладиной и предложила нам ее перепрыгнуть. Я поняла, что пропала. В мои 44 я все-таки так высоко не прыгну. Вот позорище-то будет. Собью планку, и все подумают, ну да, что с нее взять, в таком-то возрасте. Может отшутиться? Черт с ним, я разо-гналась, прыгнула, и тут на сцену вылетел Вовка, в воздухе подхва-тил меня и перебросил через планку. Зал захлопал, затопал. В его родной сельской хате на Тилигуле на стене висит грамота "Мисс и мистер круиз-94". Я не сняла ее, когда забирала вещи оттуда, зная, что уже никогда не приеду в эту хату, где на беленой стене мы пи-сали друг другу углем записки, где проводили выходные в те пять лет нашей любви, когда он был здоров, безумно красив, и где мы скрывались от его надоевших воздыхательниц.
Я решила, будь что будет, подпишу, лишь бы поехать домой к Во-лоде, ведь я всегда смогу потом от этого допроса отказаться. Он со-держит множественные логические ошибки, доказывающие, что этот текст принадлежит следователю, изнутри знающему процеду-ру следствия, а не свидетелю, не сведущему в юриспруденции, а потому не могущему предвидеть те дальнейшие шаги следователя, которые там явно просвечивали сквозь фальшиво плачущий тон. Да и литературно он слаб, самая поверхностная экспертиза сразу определит, что это не мой текст. В конце концов, может ей дейст-вительно надо для карьеры, и если мое дело будет называться опе-ративно-розыскным и будет навсегда похоронено в сейфе, а она получит какое-то поощрение, (что никому еще в этой жизни не по-мешало), то почему бы и нет? С меня корона не упадет. А может, потом и очерк когда-нибудь напишу о женщине-подполковнике, надо будет только узнать, было ли в ее биографии что-нибудь за-хватывающее вроде расследования «Убийства в Восточном экс-прессе». Но завтра все-таки непременно посоветуюсь с тем самым другом молодости, бывшим ее начальником, что же это все-таки такое.
Прощаясь, Соломко попросила меня принести автобиографию, ха-рактеристику с места работы и от соседей по дому. "Зачем, - удиви-лась я. - Я же свидетель. Разве свидетель должен приносить харак-теристику с места работы и жительства?" "Обязательно, заверила меня Соломко. Вы же не просто свидетель, но проходите по опера-тивно-розыскному делу. Мы должны знать, насколько можно дове-рять Вашим показаниям".
Может это и к лучшему, подумала я. Дам ей ту "Мою биографию", которую я читала на студийном капустнике. Она написана типично моим стилем, в ней видно владение логикой и языком, то есть тем, что напрочь отсутствует в якобы моем тексте допроса. Потом легче будет доказать, что этот дурацкий, засопленный допрос писала не я. А характеристику с места работы, где я возьму? Я сама дирек-тор, что же мне самой на себя характеристику писать? Хвалить себя неприлично, недостатки выискивать - неискренне и глупо. Дам я ей, наверное, копию той характеристики, что находится в моем личном деле в Союзе кинематографистов. Там есть такие слова, на-писанные бывшим главным редактором журнала "Новини кіноекрану" А. Гордием "В республіці мало є кінокритиків, які б володіли пером, як ним володіє Вікторія Колтунова". Наверное, все-таки преувеличение, но приятно до невозможности. А главное - полезно. Допрос писал человек, пером вообще никак не владею-щий. Вот еще доказательство. Хуже обстоит дело с характеристи-кой от соседей. Ну, как им объяснить, что я важный свидетель по оперативно-розыскному делу? Это ж, наверное, тайна следствия. Ага, скажу, что в какую-то партию хочу вступать.
Я отправила с моим сыном Соломке две характеристики и одну биографию, она передала мне через него свою искреннюю благо-дарность, а я решила, что, несмотря на искренность ее благодарно-сти, надо будет все-таки повидаться с другом молодости и на вся-кий случай с ним проконсультироваться, как с профессиональным ментом. Наверное, читателю интересно узнать, что же со мной про-исходило на протяжении той моей жизни, когда мне еще не дове-лось столь тесно общаться с властями. Поэтому привожу текст "Моей биографии" полностью.

Я, Колтунова Виктория Григорьевна, еврейка, родилась стылым зимним вечером в городе Одессе, в кинематографической семье. С тех пор национальность, фамилию и место жительства никогда не меняла. Из первых воспоминаний детства - отец держит меня на руках в съемочном павильоне киностудии Довженко. В углу по ко-манде режиссера раз за разом поднимается с тряпок раненый крас-ноармеец. Он держится за бок, шатается, меж пальцев стекает кровь. Но режиссер кричит, и он поднимается снова и снова. Ост-рая боль сочувствия разрывает меня. Я никак не могу понять, поче-му на эту роль взяли раненого, а не здорового актера. Скудный, со-гласно возрасту, запас слов не позволил мне излить возмущение в цивилизованной форме - пришлось на руках вынести меня из па-вильона. Дома за брыкание ногами и рыдания в неположенном месте меня лишили сладкого. Так началась моя жизнь в искусстве.
Читать я научилась в пять лет самостоятельно. Самостоятельность проявилась еще и в том, что, заговорив с рождения на "одесском" языке, первые слова я прочитала в Киеве на украинском. Зеленая вывеска крамнычки на Подоле гласила: "Горілчані вироби". Я ре-шила, что "Горилка" - это такая пышная тетка в плахте, а "выро-бы" - выробленные ею дети.
В шесть я написала печатными буквами свою первую рецензию на фильм отца "ЧП". Начиналась она словами: "Когда лубовная сцена очен силно нудно".
В семь лет меня упирающуюся и залитую слезами родители за две руки оттащили во двор средней школы № 3 и там бросили. Остро развитая интуиция говорила мне, что в этом каменном, розовом мешке я схлопочу хороший срок, лет десять, не меньше. И я не ошиблась.
Для того, чтобы поскорее выйти на свободу, я изо всех сил стара-лась примерно себя вести и выполнять все соцобязательства, а по-тому к финишу подошла с аттестатом, тянувшим на серебряную медаль, но поскольку мне объяснили, что на каждую школу поло-жено определенное количество медалей, а медалистов иногда бы-вает больше, то я согласилась, что одна четверка у меня лишняя.
На четвертом году моего пребывания в колонии строгого режима случилась моя вторая встреча с искусством. На серебряную свадьбу родителей было приглашено много гостей, в том числе актеры одесских театров. Решили поставить пьеску. Я играла в ней Шерло-ка Холмса, прикинувшегося маленькой девочкой, чтобы поразить воображение доктора Ватсона. Когда доктор Ватсон падал от изумления в обморок, я скрещивала руки на груди и, сакраменталь-но хохоча, удалялась в балконную дверь, откуда выходил затем взрослый Шерлок Холмс - мужчина. На репетиции все шло гладко, но когда на спектакле я оказалась в освещенном круге на глазах у зрителей, то вдруг ощутила странное щекотание в груди и острое чувство полета. Ни за что на свете не хотела я уступить взрослому актеру свое место в круге. Понимая, что я нахожусь на сцене, пока у меня не кончилась роль, я стала импровизировать монолог над лежащим "в обмороке" Ватсоном.
Поскольку мне объяснили, что актер всегда должен находить себе физическое действие, то время от времени, я пинала Ватсона ногой и сплевывала в его сторону, чтобы подчеркнуть презрение к его умственным способностям. Наконец из-за кулисы протянулась ру-ка разъяренного режиссера и утащила меня в балконную дверь. К сладкому меня не допустили. Но этот случай имел отдаленные по-следствия.
После отбытия десятилетнего наказания в школе № 3, меня пере-вели в колонию облегченного режима - школу-студию киноактера. Там вовсе необязательно было вести себя согласно правилам внут-реннего распорядка, а совсем наоборот, можно было прикинуться кем угодно, разбойницей, развратницей, хулиганкой и революцио-неркой. Чем лучше прикинешься - тем больше хвалят. Я прикиды-валась как могла, и мой режиссер-педагог Н. Ю. Орлов прочил мне блестящее будущее на мировом экране. Но его интуиция оказа-лась куда менее развитой, чем моя.
Поскольку на киностудии "Молдова-фильм" мне объяснили, что мое амплуа - благородная романтическая героиня, а с моей еврей-ской внешностью пробиться в благородные героини дело до уны-лости безнадежное (1968 г.), то мне посоветовали пойти в театр, где резким гримом и отсутствием крупного плана можно будет скрыть недостатки моего лица. Но техника актерской игры в театре меня не привлекала, и я решила посвятить себя литературным перево-дам (на обложке обычно печатают портрет автора с нормальной внешностью, а не переводчика).
Для того, чтобы набрать необходимый для поступления в вуз ра-бочий стаж, два года чистила крысиные клетки в виварии Одесско-го Медина. Ежедневная сортировка невинных грызунов, кого на опыты, а кого в печь, на выбраковку, окончательно сформировала философию моего мышления. Я поняла, что вожделенная пласти-ческая операция, которая вздернула бы мой нос на недосягаемую арийскую высоту, не более чем суета, и, в конце концов, весь мир большой экран, а все мы в нем актеры.
Наконец я окончила университет и защитила диплом на тему "Па-радоксы восприятия материального мира в поэтике Федерико Гар-сиа Лорки".
Поскольку мне объяснили, что стране переводчики испанской по-эзии не нужны, а нужны учителя, то по распределению комиссии меня отправили играть роль учительницы испанского языка в шко-лу, где дети подложили мне большую свинью, спросив, что означа-ет выражение: "Не мечите бисер перед свиньями". На ближайший классный час я притащила в школу Библию, прочитала про бисер и еще много разных крылатых выражений и много разных других от-рывков, без знания которых, например, пронзенный стрелами свя-той Себастьян Мурильо, просто скривившийся голый дядька.
Поскольку мне объяснили, что я разложила молодое поколение, чи-тая им книжку, сюжет которой развивается целиком в Израиле, да еще в которой всерьез утверждается существование Бога (1973 г.) то пришлось уволиться по собственному желанию.
Свой первый взрослый критический труд опубликовала в 1976 году - это была рецензия на спектакль одесского русского драмтеатра "Поговорим о странностях любви" Веры Пановой, называлась она "Поговорим о странностях репертуара" и насчитывала 15 страниц машинописного текста. Опубликовала рецензию областная газета "Знамя коммунизма".
Поскольку мне объяснили, (в другой популярной одесской газете), что молодому автору неприлично начинать литературную жизнь с критики в адрес известного драматурга и уважаемого в городе теат-ра, то мне в той же газете и предложили этой критикой эту жизнь закончить.
Чем и объясняется мое обращение к киевским изданиям, специали-зировавшимся на кино, где я регулярно печаталась на протяжении многих лет (аналитические статьи, рецензии, творческие портреты).
Иногда, чтобы утолить злую тоску я развлекалась тем, что, сидя в кинозале, мысленно проигрывала все роли фильма, подходящие мне по возрасту и полу, продумывая собственные мизансцены, жес-ты, пластический и психологический рисунок того, что было уже отыграно другой актрисой. Но однажды поймала себя на том, что проигрываю уже роли довольно взрослых женщин. Это неприятное открытие погнало меня на поиски постоянной работы с записью о трудовом стаже. Таким пристанищем снова стал медин, куда я уст-роилась редактором многотиражной газеты.
Поскольку мне объяснили, что редактором газеты не может быть беспартийный товарищ (редактор многотиражки является номенк-латурной единицей райкома партии), то в трудовой книжке напи-сали, что я принята лаборантом кафедры физики, а официальным редактором числилась делопроизводитель парткома, фронтовичка.
Многотиражка была очень приятным местом работы, так как там я играла кучу ролей и прикидывалась, кем хотела: редактором, спец-кором, эссеистом, корректором, художником, новеллистом, а так как одесская пресса была тогда для меня закрыта по причине глу-бокой обиды, нанесенной русскому драмтеатру то, используя слу-жебное положение, я регулярно помещала в медицинской много-тиражке киноведческие материалы и собственные переводы из Фе-дерико Гарсиа Лорки, что вызывало смутную настороженность на-чальства.
Но поскольку мне объяснили, что в типографии я должна подписы-вать газету "в печать!" своей фамилией, а "в свет!" - чужой, то дело шло на лад, и в течение трех лет газета исправно выходила под мо-ей редакцией. Наконец, я заявила, что хочу видеть под газетой свою фамилию, а в ведомости соответствующую должности зарплату и мне объяснили…
Пришлось пойти на вольные хлеба корреспондентом по договору в газеты "Комсомольська 1скра" и "На екранах Укра1ни".
Началась перестройка. Открыли кооперативы.
Я сыграла две роли - драматурга и режиссера, поставив три собст-венных пьесы в кооперативном Передвижном кукольном театре.
Закончилась перестройка. Закрыли кооперативы.
Однажды я нежилась голой спиной на острых ракушках Тилигуль-ского лимана. День был выцветший как старая тряпка, но изредка на поверхности дремавшего Тилигула вспыхивали солнечные бли-ки, как будто поднимались веки прикрытых глаз и бросали окрест зоркий взгляд. Неподалеку сидела девушка из местного села, опершись головой о ствол кустарника, с гордым, четким профи-лем, проглянувшем сквозь несколько столетий из времен греческих поселений. Плакучие ветви кустарника роились вокруг ее головы, как волосы Медузы Горгоны. Так остро захотелось снять ее снизу, поставив камеру прямо на песок, чтобы классическое лицо ее вен-чало тело, как античная капитель, включив в левую часть кадра упругую ленту старого Тилигула, катившего свою седую пену ми-мо суровых берегов еще тогда, когда молодой горячий грек, от-бросив на песок копье, прижал к груди трепещущую славянку.
И вдруг я поняла, (хотя мне не объясняли), что кино является не-отъемлемой частью моего организма, как лимфоциты и кровяное давление. И когда-нибудь я умру. И со мной умрет мой собствен-ный киноязык, который придуман мною, и моя собственная форма монтажа, который я называю объемным, и способ вмешательства камеры в действие - все то кино, что живет во мне и только во мне, никогда не выходя наружу. И те образы - нежные и жестокие, страстные и жертвенные, отдающие свою жизнь за чужую, все они, кто падает передо мной на колени и, целуя мои ноги, рыдая, про-сятся наружу, в жизнь, на белую божественную плоскость, где звук, движенье и мысль, сливаясь воедино, рождают бессмертное таинство искусства, они умрут со мной. И когда я, отвернувшись от этого мира, пойду вдаль по бесконечной дороге, они, распадаясь на клочья тумана, растают в нигде и в никогда.
И надо что-то делать.
Я решила открыть собственное кинообъединение и сыграть там роль директора, сценариста и режиссера.
Но мне объяснили, что государство уже искусство не финансирует и надо играть еще и продюсера, чтобы достать спонсора.
Столько ролей сразу было мне не по плечу. Я решила заняться под-рядами на научные разработки, чтобы на скопившуюся прибыль купить профессиональную видеокамеру и снять кино на свой соб-ственный страх и риск. Три сколоченных мною научных коллекти-ва трудились, как пчелки в течение двух лет. На моем расчетном счете скопилась уже изрядная сумма и видеокамера с импортной надписью "Панасоник" по ночам спускалась ко мне из темноты и нежно укладывалась рядом.
В конце июля 1994 года из Киева пришло грозное постановление: обложить все подрядные работы любого профиля новым налогом в размере 38%, начиная с… 1 мая 1994 года! Поскольку зарплата на-учным сотрудникам за прошедший период была уже выплачена, прожита и съедена, то никто и ни за что не хотел возвращать треть своих кровных обратно на мой счет. Все нажитые деньги пришлось отослать в бюджет, и я еще осталась должна государству столько же.
Отчаянные вопли, испускаемые мной в кабинете начальника фин-отдела, привлекли внимание сотрудников трех близлежащих эта-жей. Поскольку все они дружно объясняли, что я должна понять какое сейчас тяжелое время, и как я не права, я снова устало поду-мала, что в конечном счете весь мир - большой экран, а все мы в нем актеры, и какая разница играть ли эту драму в трехмерном про-странстве или в двухмерном?
И начала все сначала.
И снова три научных коллектива трудились как пчелки, отдавая львиную часть заработанного государству, и снова капали понем-ногу деньги на мой расчетный счет, и уже опять по ночам плавно кружил надо мной "Панасоник", опускаясь все ниже и ниже.
И вот он уже лег на простыни, прильнув к моей щеке прохладным черным боком, но тут… из Киева пришло постановление снять все льготы по налогу на доход с предприятий творческих союзов, на-чиная с… и выслать неуплаченные суммы в бюджет!!!
И поскольку мне объяснили, что по нашим законам за неуплату налогов директора можно запросто посадить в тюрьму на срок до 10 лет, то пришлось отослать все накопленное… по собственному желанию.
И начать все сначала. И опять. Без конца.
Но мне объясняют - и я понимаю. Потому что свобода - осознанная необходимость. Потому что понимать - единственная назначенная мне роль в моем театре социального абсурда. Роль моего поколе-ния. Родившихся слишком поздно для одного времени и слишком рано для другого. Как раз посередине.
А потому убитых.
Нам не повезло. Нам сорок пять.

Одесса. 1995 год.

Но завтра я не успела встретиться с другом молодости, послезавтра тоже, а 18-го раздался звонок Валентины Евгеньевны, которая, вы-сказав несколько комплиментов моей внешности, попросила подъ-ехать буквально на 15 минут в УБОП для одной формальности.
Поскольку общение с правоохранителями еще не успело до конца выбить из меня дурной привычки верить на слово, то я приготови-лась после 15 минут в УБОПе поехать еще на заседание Правления Союза кинематографистов и потому соответственно оделась.
Однако в УБОПе меня для начала завели не в кабинет Соломко, а в другой, где я просидела в обществе двух конвойных из СИЗО в те-чение двух часов. То, что это были конвойные, мне стало ясно из их разговоров, но я не прислушивалась к ним, и не знала, кого они привезли. Гораздо больше меня заботило то, что я опаздывала на заседание правления, в тот день должны были принимать в Союз двух новых членов, а это весьма ответственное мероприятие.
Через два часа меня пригласили в кабинет Соломко, где было очень много людей. Одна из них, вроде старая женщина, в сером платке, сидела на стуле спиной ко мне и когда она обернулась, я увидела, что это та самая Оля, жена сотрудника смежной фирмы, молодая и красивая, руководителем, которой я якобы была.
Оказалось, это ее ожидали конвойные в соседнем кабинете.
Я поняла, почему Соломко сделала комплимент моей внешности и сказала, что вызывает меня только на 15 минут. Она понимала, что затем я поеду по своим делам дальше, и хотела сыграть на кон-трасте между мною, одетой для заседания Союза кинематографи-стов, и Олей, одетой в арестантскую одежду.
Она рассчитывала, что Оля почувствует ко мне ненависть и станет оговаривать в чем-либо. Но Оля, к ее чести, не сказала ни одной фразы, которая могла бы быть вызвана психологическим давлением на нее Соломко.
Как раз наоборот, это меня жгли мое бархатное пальто и серебря-ные браслеты, и, терзаясь сознанием того, что эта молодая женщи-на попала туда, как попадают под трамвай, я старалась отвечать на вопросы Соломко так, чтобы выгородить Ольгу насколько воз-можно и взять на себя всю «вину», которую нам Соломко настой-чиво предлагала признать.

В.Г.К
- Соломко обвиняла Олю в том, что она осуществляла связь между своим мужем и иностранным банком, где у ее мужа, гражданина той страны, был законный, абсолютно легальный счет. Связываясь с операционисткой банка, Оля должна была по Интернету предъявить свою электронную подпись. Никоим другим образом подтвердить свою личность держателя сче-та невозможно и никак по-другому это не делается. Однако Соломко называла эту рутинную операцию жутким шпион-ским названием: "Выйти на связь по паролю". Проделала "следственный эксперимент" - Оля предъявила свою электрон-ную подпись, и на экране компьютера высветилось по-английски "Добро пожаловать", что по мысли Соломко дока-зывало преступную связь мужа Ольги с иностранной банков-ской сетью. Впрочем, Ольга ей абсолютно не была нужна. Ей нужно было довести мужа Оли до полного отчаяния, чтобы он, пытаясь выручить жену из СИЗО, дал на меня компроме-тирующие показания. Заодно он, действительно доведенный до отчаяния, обслуживал Соломко своей машиной, подносил ей кофе и наверняка давал деньги. Отчаяние Сергея можно было понять. У Оли вторая группа инвалидности по сердцу, опухоль неизвестной на тот момент этиологии. Ей эту опухоль ле-чить надо, а время безвозвратно уходит. Ольга пробыла в СИ-ЗО два месяца, после чего у нее парализовало правую сторону тела и ее на носилках увезли в неврологическую клинику под за-лог автомобиля Сергея, как будто Оля, наполовину парализо-ванная, могла оттуда сбежать. Потом эту машину Сергей добывал из залога тяжело и долго.

Оказалось - между нами проводят очную ставку, которую снимают на видео. Как я впоследствии узнала, согласно УПК Украины, меня должны были предупредить, что будут проводить очную ставку, должны были предупредить, что она будет сниматься на видеокас-сету, что я имею право отказаться от видеозаписи, так как несу ста-тус свидетеля и так далее. Что все эти предупреждения следователь Соломко должна была сделать именно в камеру, стоя рядом со мной в одном кадре, а потом уже снимать меня с Ольгой.
Но самое большое удивление ждало меня, когда мне дали подпи-сать протокол очной ставки, в котором я называлась... «обвиняе-мой»! А из текста очной ставки вытекало, что Ольга меня уличала и изобличала, хотя в камеру она говорила совсем другое. Обе мы в камеру, как говорят актеры, «тянули одеяло на себя», стараясь вы-городить один другого.
«Почему Вы не подписываете?» - перед моим столом стояла Со-ломко и выжидающе смотрела на меня. А я, разом прозревшая, на нее. Впервые в жизни меня так обвела вокруг пальца аферистка. Меня, способную раскусить человека с первого взгляда, мгновенно интуитивно чувствующую при первой же встрече, что несет мне тот или иной человек - как я могла так попасться? Как обволокла она меня томным, «уставшим от мерзостей жизни» голосом? Как вы-звала к себе искреннюю симпатию и желание помочь? Я вспомни-ла, как однажды сидела перед столом Инги, глядя на мои собствен-ные записные книжки, и не посмела украдкой взять хоть одну из них и кинуть в сумку, когда оставалась в кабинете одна. С детства мне впечатали в сознание, что с чужого стола нельзя брать ничего, даже свое. И это воспитание оказалось сильнее тоски по своей же, заключенной в книжках жизни. Возможно, это был тест. Вот тогда, наверное, Соломко окончательно убедилась, что этой интеллиген-точкой можно манипулировать как угодно, играя на возвышенных чертах ее натуры, привитых в артистической семье.
«Вы не из этого века, Вы из 19-го» - не раз говорила она мне. И со-чувственно вздыхала: «Вам здесь не место, ни в этом времени, ни в этом заведении».
Как же должно быть она тогда торжествовала, войдя в кабинет в очередной раз и убедившись, что все мои книжки и ежедневники лежали нетронутыми на столе, и ее расчет оказался верным.

В.Г.К.
- Это точно. Если не вслух, то про себя, они тебя уж верно про-звали "интеллигентка очкастая". Но вспомни, ты все-таки, на всякий случай, постаралась испортить Соломке допрос, отвечая в видеокамеру так, словно дурачилась, ерничала, делая вид, что все это не всерьез, опять же в духе капустника. Человек, уличающий другого в преступлении, или же уличенный сам, ведет себя на до-просе иначе. Может быть, именно поэтому та очная ставка в материалы дела не попала? Может, кто-то умный подсказал Со-ломко, что видеозапись очной ставки в ёрническом тоне бросает тень на нее, как следователя, не сумевшего во время раскусить эту игру.
ВК. - Может. Когда Соломко спросила: "Кто из вас втянул друго-го в преступную деятельность?" - я дернула актерское одеяло на себя и выскочила вперед - "Я втянула! Это я предложила Ольге заниматься преступной деятельностью!" При этом повела плечи-ком и гордо глянула в камеру, якобы похваляясь своим лидерством. То есть сыграла этюд для первокурсника ГИТИСа под названием "сыграйте, что вы играете, что вы играете…" Соломко явно не учила систему Станиславского, потому что не въехала даже в первое "сыграйте, что…" не говоря уже о третьем. Но, скорее всего этот допрос исключили, потому что я не подписала тот протокол, который якобы воспроизводил очную ставку. Даже под новой угрозой отправки в СИЗО. Давай вернемся к дневнику.

Я категорически отказалась подписать протокол очной ставки и спросила Соломко, с какого это момента, хотелось бы мне знать, я перешла из статуса свидетеля в статус обвиняемой? Когда мне бы-ло предъявлено обвинение? Почему я даю показания, не имея ни малейшего понятия о том, что я, оказывается, обвиняемая?
Соломко неожиданно утратила свойственный ей по отношению ко мне мягкий тон, (тон игры под названием: ах, как трудно нам, двум утонченным женщинам, среди этого жуткого ментовского хамья) и резко ответила: Вы стали обвиняемой с того момента, как наши оперы вошли в Ваш офис.
- Все нужные формальности соблюдены, - жестко сказала она. - Два дня назад Вы сами подписали признание своей вины своею собст-венной рукой. Подписывайте протокол очной ставки как обвиняе-мая, иначе поедете в СИЗО. Вот и подпись адвоката стоит на про-токоле, адвокат Городецкая.
«Но я не заключала договор с этим адвокатом, - возразила я, - это Ольгин адвокат, следовательно, она заинтересована в том, чтобы всю вину возложить на меня, если такая вина имеется".
«Да что Вам не нравится в протоколе очной ставки, - удивилась адвокат Городецкая. - Ну, написано здесь, что вы - фиктивная фир-ма, а разве это не так?»
«Нет, не так! - Завопила я яростно, - я нормальная фирма, и выпол-няю реальные работы! Их можно посмотреть и пощупать руками! В отличие от того, что происходит здесь со мной третий месяц!»
Соломко вывела меня в другую комнату и сказала, что я ничего не понимаю в юриспруденции, я понимаю в кино, а здесь мне не кино снимать, здесь происходят серьезные вещи, в которых я ничего не понимаю. Если я соглашусь, что я фиктивная фирма, то это статья 148, всего 5 лет лишения свободы, а, скорее всего, мне дадут два года условно, потому что у меня муж инвалид. А если я буду на-стаивать, что совершаю реальные работы, то мне тут же пришьют пропавший год назад трансформатор с железной дороги, недоно-шенные кем-то шпалы и прочие гадости, и обязательно вклеят ста-тью 86 прим, а это в прошлом расстрельная статья, хищение гос-имущества в особо крупных размерах, тут мне 10 лет лишения сво-боды светят! Я, дурочка, не понимаю, куда лезу, и не хочу прини-мать ее помощь. Поэтому я ее помощь в виде 148 статьи должна немедленно принять, а иначе немедленно поеду в СИЗО и выйду оттуда нескоро, зато шелковая. И вообще, совести у меня ни на грамм, я думаю, что менты - это такие сволочи, которые могут ра-ботать по 24 часа в сутки, и мне совсем не жаль конвойного, кото-рый тоже спать хочет. Если я сейчас подпишу, что у меня фиктив-ная фирма, я поеду домой и конвойный тоже поедет домой, а нет, так ему придется еще со мной в СИЗО ездить.
Затем Соломко поручила меня милому молодому лейтенанту Леве Шилову и велела ему снять с меня еще один допрос. Было наше обычное дежурное время, пол двенадцатого ночи, хотелось спать, есть, и выйти из этого кинозала, в котором показывают такое дур-ное кино.
Я сказала Леве, а что мне говорить? Подскажи ты, я уже от устало-сти, голода и стресса ни черта не соображаю. Лева сказал, что он тоже не знает, как мне лучше, поэтому мы с ним решили, что пол протокола он будет писать, что я - фиктивная фирма, а пол прото-кола, что настоящая. А я потом подпишу. Чтобы Лева тоже поехал домой, потому что он тоже человек, и притом из тех, кого я там ви-дела, по-моему - лучший. Я спросила: Лева, а тебе не влетит, что я тебе буду диктовать галиматью? Он ответил: валяйте, диктуйте. На том и порешили.

В.К
- Серый Олин платок помнился мне долго. Я не могла избавиться от мысли, что, если бы дала Соломке требуемые ею деньги, то люди не попали бы под такой молот. Когда Витя Левченко уже сбежал из дома, я встретилась с ним около его "схованки". Он, обычно такой элегантный, в темных костюмах, при галстуке, си-дел на скамейке, болтая ногами в старых кроссовках и жевал де-шевенький, купленный в соседней наливайке бутерброд. Сердце у меня сжималось и ныло. В Крещение я была в церкви и плакала пе-ред Распятием: - прости меня Господи, простите меня, Оля и Ви-тя! Я видела перед собой худенькую Олину спину, повязанную по пояснице серым платком и Витины потертые кроссовки. Потом я пошла на исповедь. Священник спросил меня, в чем мои грехи и я, заливаясь слезами, сказала: - я не дала взятку следователю. Моло-денький батюшка замешкался: - но, дочь моя, именно давать взят-ку - это грех. - Об этом ничего не говорится в Библии, возразила я. Это был праздник, и очередь исповедующихся стояла до половины Собора. Батюшке было некогда дискутировать, он прижал рукой мою склоненную голову к кресту и забормотал слова отпущения грехов. Легче от этого мне не стало. Оля продолжала находиться в тюрьме, Витя голодал в своей "схованке" и это была цена не дан-ных мною 10 000 долларов и вообще, думала я, у Бога, наверное, свое мнение о том, что хорошо и что плохо, и нам его мнение неиз-вестно.

Естественно, на второй день я полетела к нашему общему другу молодости, бывшему Соломкиному начальнику, узнать, что же она со мной хочет сделать.
Он пообщался с Соломко и сказал, что мне волноваться нечего, она мною просто очарована, она никогда еще не встречала таких чу-десных людей, как я, и все сделает, чтобы мне было хорошо и при-ятно.
По его словам, я должна признать, что занималась фиктивным про-изводством, но Валентина сделает все так, как будто я пошла на это от отчаяния и будет просить у суда снисхождения, мне дадут два года условно, и я пойду домой. Но сначала мне дадут адрес, на который я перечислю со своего счета 40 тысяч гривен, как это я сделала в прошлый раз. Это было очень похоже на правду, потому что я обратила внимание, что в первом протоколе допроса от 15 января, Соломко написала от моего имени, что я якобы в день аре-ста перевела со своего счета на счет какой-то фирмы 40 000 гривен, а я этого не делала. Я еще тогда подумала, вот еще одно доказа-тельство того, что текст допроса не мой, ведь эти слова не под-тверждались банковской выпиской.
Я спросила нашего общего друга, почему Соломко считает, что я мечтаю купить у нее себе судимость за 40 тысяч гривен? Зачем мне такая покупка? Не умнее ли будет с моей стороны стоять на своем, у меня нормальная, действующая фирма, платящая налоги, произ-водящая продукцию. Отказаться от всей галиматьи, которую она написала от моего имени, и отдаться не под защиту Валентины Ев-геньевны, а под защиту куда более лояльного товарища - УПК Ук-раины.
Правда, прильнуть к могучей груди УПК мне было трудновато, по-скольку Валентина Евгеньевна дала законодателю доброго пинка со всей его писаниной, справедливо решив, что народная мудрость, продекларированная в известной русской пословице (смотреть эпи-граф), дает ей куда более широкий простор для деятельности.
Одного я не могла понять, почему Валентина Евгеньевна считает меня настолько глупой и честно говоря, мне стало просто обидно, что она меня так слабо ценит.
Однако, у меня на счету ведь не 40 000, а 95 000. А куда же Со-ломко денет остальные 55 тысяч? Не оставит же мне их для про-должения хозяйственной деятельности, ведь со мной, как сказал наш акушер и медбрат Кондратенко, наконец, покончено.
Общий старый друг сказал, что он окончательно в этом отказывает-ся что-либо понимать. Или сделал вид, что не понимает.
Зато поняла я, наверное, потому что моложе. Или просто потому что - женщина.
В начале декабря силами транспортной милиции были проведены массовые аресты банковских счетов одесских предприятий. Что ка-тегорически незаконно, потому что транспортная милиция имеет право расследовать только преступления совершенные на железно-дорожном транспорте и нигде более. Но откупались все. Кто по не-знанию закона, кто просто из трусости. Взяли за шкирку, - «...Ты виноват уж в том, что хочется мне кушать, - сказал, и в КПЗ ягнен-ка поволок!» Со слабенькой фирмы, вроде моей, можно было взять всего лишь 9 000 гривен, как в прошлый раз, с крупной и по-крупному. Ну а где же работа? Поарестовали счетов-то, счетов! Почитай полгорода сбегали в железнодорожную с подношениями - откройте счет, миленькие, дайте работать. Ну и открыли, отпусти-ли. А где же результат? Не тот самый, невидимый, милый сердцу. А тот, что вроде бы должен быть на виду, преступник-то где?
Как оправдать козла, залезшего в чужой огород пощипать капусту, если на том огороде висит табличка: «Угодья одесской налоговой милиции, посторонним вход воспрещен согласно действующему законодательству». Значит надо показать, что налоговая милиция плохо следит за своим огородом, не во время бурьяны просапывает. А доблестные железнодорожники тут, как тут - побросали свои рельсы и всем миром кинулись налоговикам помогать.
Вот для этого «Голубые дороги» - в самый раз. «Заказ» на нее ко-гда-то был? Был! Ведет себя странно, дерется, на «старую кобылу» обижается. Платить не хочет, намеков не понимает. Небось, кто та-кая, чтобы сопротивляться!?
Вот эта странноватая кинематографистка как раз и годится на двой-ную роль. С одной стороны из нее можно сделать центральную фи-гуру преступной группировки, офис у нее в центре города, там и собирались агенты фиктивных фирм, группировка раскрыта, лик-видирована, можно ожидать очередную звездочку, или хотя бы га-лочку. Или хотя бы похлопывание по погону.
С другой стороны как можно упустить с ее счета такие деньги? На-до сделать ей «одолжение» вместо 10 лет лишения свободы - два года условно (можно подумать, к слову сказать, что Соломко ко-мандует судом, а ну как судья бы заупрямился, да и вкатил бы мне три года тюрьмы за мои же денежки?)
А куда же остальные деньги? Тоже заработать можно государст-венное одобрение. Соломко отсылает документы «Голубых дорог» в налоговую милицию и просит, а гляньте-ка, а вдруг у нее там на-логовой накладной № 108 не хватает из такого расчета, чтобы спи-сать со счета оставшиеся 55 000 гривен. И точно! Именно наклад-ной № 108, именно на такую сумму, не больше, не меньше. Нету ее! Вот все остальные есть, а именно на такую сумму нету! Ну и что, что при обыске накладные не нумеровались, что за три месяца, проведенные документами фирмы в разных местах, никакой дирек-тор не может нести за них ответственности, я не удивлюсь, если там и лишние появились. Как в часах, знаете, разберете их, а потом лишние детали на столе.
Сработала Соломко меньше чем за двое суток. 19-го февраля Со-ломко дает «личное поручение» налоговой милиции (без номера, даты, печати и даже без названия своего Управления, ну забыла, небось тоже не молоденькая) «не найти накладную № 108», к утру 20-го готов Акт об отсутствии накладной и применении штрафных санкций на 55 000 гривен, а 21-го - выносится Постановление о воз-буждении уголовного дела по фирме «Голубые дороги»,
ст. 148-2, от 5 до 10 лет лишения свободы.
А теперь давайте вспомним первый мой разговор на 11 Фон-тана и строго начерченную мне перспективную линию, если не дам 10 000 долларов. Вспомните, я должна была начать с ареста счета и кончить бомжихой у подножки альтфатера. Так вот, снача-ла я списываю со счета 40 000, куда велит СО УМВД на железной дороге. Потом у меня исчезает налоговая накладная на оставшуюся на расчетном счете сумму денег, и они законно списываются в бюд-жет. (Как потом оказалось, и они тоже должны были списаться не в бюджет.) Затем, поскольку документы фирмы по-прежнему в руках государевых, оказывается, что «Голубые дороги» нанесли ущерб государству ровно на стоимость квартиры Виктории Григорьевны. Она также конфискуется в пользу родной страны. (Или тоже не в пользу безликой родной страны?) Центр города, исторический дом с каминами из черного мрамора, с печкой из итальянских изразцов, в котором прожили 5 поколений писательской семьи, по рангу ли сейчас такая квартира какой-то журналистке-кинематографистке? А что стоит ещё раз поднатужиться и стащить еще одну налоговую накладную ровно на сумму оставшегося без крыши над головой холодильника и газовой плиты?
И готово, Виктория Григорьевна, альтфатер как раз напротив ок-на твоей бывшей спальни и ты всегда была недовольна, что это первое, что ты видишь на родной улице.

ПОСТСКРИПТУМ.

Боюсь, альтфатеру меня не дождаться. Поскольку я так и не при-несла Валентине Евгеньевне платежного поручения на 40 000 гри-вен, чтобы она их отправила «куда надо», то она видимо, решила, что я на 148 статью, часть вторую, два года условно - не согласна, а хочу непременно поиметь ст. 86 прим -10 лет безусловных, на зоне. Потому что я - одесситка и друзей у меня в Одессе полно, в том числе и в милицейской среде, и они мне вполне квалифицированно объяснили, зачем Соломко собирает на меня тот или иной матери-ал. А пришить мне сейчас можно, что угодно - хоть организацию Всемирной организации по засеванию территории Украины блед-ными поганками, ведь все-все мои бумаги у нее, и мой компьютер послушно выдаст ей сколько угодно моих фирменных бланков, что стоит перевести на них мою подпись и печать цветным ксероксом... сказал же Кондратенко: «Мы можем все!»

ДНЕВНИК. Часть вторая. ВОЛШЕБНАЯ.

Ох, как права была моя интуиция! Ох, какой умница мой внутрен-ний голос! Говорил же он мне: "Да кто это станет списывать в каз-ну остаток денег с твоего счета? Да кому она эта казна сдалась? Се-бе возьмут, голубушка, себе…"
И точно. Расследовала Соломко, расследовала мое дело по уклоне-нию от уплаты налогов, и надоело ей расследовать. Получилось, что даром она со мной возилась. Платежку на 40 000 гривен я ей не принесла, выходит согласно Акту проверки в бюджет надо списы-вать 55000 гривен, остальные тоже в казну, а за что работали и го-ловой (Соломко) и ногами (белобрысый опер)?
А потому, не мудрствуя лукаво, выдает Соломко грозное постанов-ление Морскому транспортному банку: «А списать со счета фирмы «Голубые дороги» все деньги в сумме 95720 гривен 20 копеек в пользу... нас, любимых, милиционеров транспортных! И к черту тот Акт проверки, что я сама заказывала, да и Решение налоговой о списании в бюджет 55000 гривен согласно Акту тоже к черту! Все равно Колтунова с ним не согласна, еще в суд подаст да выиграет. Подать-ка все эти деньги сюда! А уж потом, когда эти денежки греть нам душу станут, мы будем решать, виноваты «Голубые до-роги» или нет, если не виноваты, то мы, конечно, им деньги вернем, но очень уж видно нам зорким соколам, что жутко они в чем-нибудь да виноваты».
Правда, чтобы списать деньги со счета фирмы куда-нибудь без ее согласия, требуется решение суда, а его нет. Ну и что? Мы ведь уже перешли из главы жуткой, реалистичной, в главу волшебную, чу-десную, в ней все возможно. Ну а чтобы директор не побежала с постановлением следователя на списание денег, то есть с её филь-киной грамотой, в какой-нибудь там Арбитражный суд или еще ку-да, Соломко дает устное распоряжение управляющему банком ни в коем случае директору, то есть, мне, свою филькину грамоту не по-казывать. Столько было нарушений закона, так еще одно будет, не ее директорское собачье дело, куда ее деньги списали - тут, помни-те ведь, не кино снимать, тут происходят серьезные вещи.

Кстати, как директор директору: не ходите, люди, в банк "МТБ" деньги класть. У них видать рыльце в каком-то пушку, они жутко простых следователей боятся, а завтра, кто его знает, может и по постановлению дворника ваши финансы в ЖЭК передадут.
В одном Соломко была права - она подозревала, что директор «Го-лубых дорог» окажется человеком неблагодарным и, вместо того, что бы растроганно шмыгая носом, благодарить за ст. 148-2, - ук-лонение от уплаты налогов (прокурор отказал в возбуждении дела по ст. 86 прим, намекнув: "Евгеньевна, ты чё!"), подняла страшный крик и шум: караул, ограбили, отдайте, оно не Ваше!
И ведь, действительно, в суд побежала! А Ильичевский районный суд, рассмотрев Акт проверки фирмы, в котором утверждалось, что на фирме не хватало налоговой накладной № 108, а потому фирма должна была державе 55000 гривен, а я должна была получить свои обещанные два года, пошел еще дальше - и рассмотрел Прото-кол изъятия документов транспортной милицией. А там эта наклад-ная на тебе! и оказалась...
Вот же не повезло Валентине Евгеньевне! Столько страниц описи дали не читабельных, абсолютно «слепых», а тут как раз стр.6, пункт 79, так ее подвел. Хотя это с какой стороны посмотреть: если б накладной не было, то деньги надо было бы отправить в казну, а поскольку накладная была... о, да это ж ещё лучше! Колтунова, все-таки, наверное, напугана, видит уже, с кем связалась, сама, небось, не рада. Ну и черт с ней, надо оставить её в покое, но фирму унич-тожить, чтоб она не смогла больше работать и зарабатывать. С ни-щим-то можно покончить одним щелчком. И вообще, сколько из-за нее возни и неприятностей хлебнули, как ни с кем. Даже Акт про-верки пришлось составлять, привлекать в дело лишних людей, а с ними же делиться придется! Как будто не ей было сказано по-человечески: виновата, и всё тут!
Нормальные люди платили и помалкивали. А эта - да кто она та-кая!? Но если замять потихонечку это дело, то через месяца два де-нежки можно будет обналичить и поделить между всеми заинтере-сованными солидными людьми. Просили же у нее по-хорошему на 11-ой Фонтана всего лишь 10 000 долларов и обещали безбедную жизнь на полтора года - сама не захотела. Так ей и надо. Теперь по-теряла 19 000 долларов, фирму, доброе имя, всех заказчиков, дру-зей. А как радостно думать, что ведь явятся ещё к ней те исполни-тели, чья зарплата перешла под мудрое управление транспортной милиции, да начнут её требовать, да станет она вертеться как уж на сковородке, ах, как славно-то будет! После такой передряги деся-тому закажет с нами, железнодорожниками, связываться, и рабо-тать в подотделе налоговых очисток станет легко и комфортно.
Однако Валентину Евгеньевну ждал неприятный сюрприз. По-скольку я уже встала на стезю, называемую моими противниками «тебе же хуже», то сходить с нее упрямо не хотела. И бухнула в Ге-неральную прокуратуру Украины заявление с требованиями: «Воз-будить против таких-то должностных лиц транспортной милиции уголовное дело по следующим статьям Уголовного кодекса Украи-ны (в старой нумерации): ст.ст. 165, 166, 130, 141, 144, 156, 173, 174 и 175, подтверждая каждую соответствующими документальными обоснованиями.
Не думаю, что Генеральная прокуратура была поражена таким спи-ском, небось, и сами все знают, не первый день перепахивают пра-вовое поле ридной Украины. Но вот, чтобы предприниматель, ко-торый «всегда не прав», да еще женщина, за которой никто не сто-ит, даже муж, и то - инвалид 1 группы, а тут накатала такое! И от-правили моё заявление в Одесскую областную прокуратуру - раз-бирайтесь. Но поскольку Соломко на мой вопрос, почему она зани-мается налогами вместо расследования кражи вагона щебенки со станции Пятихатка, кокетливо отвечала: - «Мне такие дела поруча-ет Областная прокуратура как лучшему следователю области», (можно подумать, что в налоговой милиции хорошие следователи все повымерли), то результаты разбирательства Областной проку-ратуры в данном деле были прозрачно предсказуемы.
Как бы то ни было, через 20 дней после отсылки моего заявления в Генеральную прокуратуру, в моем офисе раздался телефонный зво-нок, и нежным голосом Валентина Евгеньевна предложила мне приехать и забрать, наконец, свой компьютер.
«Не хочу, - ответила я. - Я не разбираюсь в компьютерах, может мне процессор подменили. Пошлю своего компьютерщика, пусть и забирает".
«Ну, тогда приезжайте и заберите свои документы, - проворковала Соломко. Вам же пора уже начинать работать".
«Не хочу, - отвечала я. - Там слишком большой объем, пошлю во-дителя с секретарем, пусть и забирают".
«Ну, тогда просто приезжайте поговорить. Вот вы на меня жалобу написали, а я ведь к вам всей душой, помочь старалась, статью уменьшить, а от вас кроме черной неблагодарности - ничего. Ну, приезжайте, поговорим, разберемся, чем я вас обидела...»
«Не хочу, - отвечала я. - Помню я наши разговоры - подписывай, что дают, а то быстренько в СИЗО залетишь. Туда ласточкой, а от-туда хромой уточкой. Не хочу я чужие сочинения подписывать. У меня профессиональная гордость есть».
Валентина Евгеньевна удрученно вздохнула и положила трубку.
Через полчаса в дверь позвонили. Я босиком прошла по коридору и заглянула в глазок. Так и есть. Под крыльцом офиса стояла пустая машина с распахнутыми дверцами, а на крыльце шесть дюжих мо-лодцов. В машине пять мест, - подумала я. Значит шестой из ещё одной машины, которой мне не видно. Вряд ли они привезли мне компьютер на двух машинах с таким эскортом. Я отошла на задний редут и стала обдумывать позиции. В принципе они у меня были сильнее. Молодцы стояли на ногах и на солнцепеке. Им было скуч-но. У меня был телевизор с наушниками, холодильник с продукта-ми, уютный санузел, в кладовке раскладушка, на окнах решетки, дверь бронированная. В таких условиях можно было долго выдер-живать осаду. Тем более, что я понимала - у Соломко санкции про-курора на арест быть не может, даже на обыск им тогда санкцию не дали. А без санкции они дверь ломать не будут.
Я позвонила своим детям, и мы договорились провести операцию по моему изъятию в три часа ночи.
Позже соседи нам рассказали, что молодцы обошли весь двор, где находится мой офис, а потом двор, где я живу. Рассказали всем, что я опасная преступница и дали телефон, куда позвонить, если я по-явлюсь. То же самое в ЖЭКе и в банке.
Приходили они, по словам моих соседей не раз. Спрашивали, не появлялась ли я, может, ночью захожу, у меня ведь в квартире один, прикованный к постели муж.
Однажды с автомата, чтоб не успели меня вычислить, я позвонила Соломко, и сказала: «Не лучше ли перейти на честную борьбу в открытую. Я вас Законом и вы меня Законом. А там посмотрим, кто победит. Вы сделали большую ошибку, Валентина Евгеньевна, сыг-рав на моих романтических чувствах, ведь я сначала действительно верила, что помогаю делать карьеру замечательной женщине. От людей моего склада можно добиться чего угодно добром, но обма-нывать нас нельзя".
И тут я услышала впервые настоящий Соломкин голос, не томный, сопрановый, а низкий, налитый лютой злобой: «Моя главная ошиб-ка, что вы не в камере с первого дня. Но, в конце концов, мы вас поймаем, посадим, и именно там вы навсегда оставите свои дурные привычки писать жалобы и заявления".
Пожалуй, самое большое удовольствие от этой истории получили многочисленные друзья моих сыновей. Они возили меня на машине с темными стеклами, высматривали сзади «хвосты», прятали меня друг у друга и тайно, по ночам, доставляли еду. Сериал «менты» они получили с доставкой на дом и с собственным участием.
Много раз звонила ко мне домой, узнать, как дела, моя первая бух-галтер Наташа, с которой мы начинали в 1992 году предпринима-тельскую деятельность, я - впервые директором, она – впервые бухгалтером. Естественно, мы совершали ошибки, но спасало нас то, что наша налоговая инспектор – Татьяна, тоже впервые в жизни приступила к работе налоговым инспектором и мы все втроем ино-гда совещались, а как правильно надо вести учет в данном случае? Поэтому мы, трое начинающих, подружились, и старались помочь друг другу в работе как могли.
Моя первая в жизни проверка проходила в офисе с участием Ната-ши, секретаря Игоря и проверяющей – Татьяны. Мы все волнова-лись. У всех это было в первый раз. Конечно, как водится, я накры-ла стол. Игорь открывал шампанское и с испугу, когда вдруг хлы-нула струя, направил ее на ревизора. Уж как мы ее тогда отмывали, чистили, извинялись!
Не раз в связи с этим я вспоминала, как за полгода до налета, мне предложили «заказать» себе у налоговой милиции проверку. Запла-тить всего 250 долларов, меня проверят для виду, и выдадут Акт проверки. После налоговой милиции, сказали мне, простая налого-вая инспекция вас уже проверять не будет. Я подумала тогда, а за-чем мне это? Нарушений никаких нет, пусть приходит наша Танеч-ка, проверяет сколько угодно, я лучше ей эти деньги дам, как это сейчас принято. Пусть лучше она заработает, чем какой-то неиз-вестный мне дядя.
Конечно, я вспоминала, о своем альтруизме с сожалением. Был бы у меня на момент налета Соломки Акт проверки налоговой мили-цией, было бы, чем защищаться. В Акте-то было бы написано, что у фирмы вся деятельность проводилась законно, и бухучет в полном порядке.
Татьяна тоже звонила, расспрашивала с участием, обещала помочь, чем сможет, но эти разговоры заканчивались одним риторическим вопросом, а что она, простой налоговый инспектор, может?
Через несколько дней моя личная милицейская внештатная развед-ка донесла: «Виктория, давай отсюда ноги, потому что ты наделала слишком много шуму, и тебе решили заткнуть рот любой ценой. А любая цена, это, сама знаешь что, не шутки».
Военный совет постановил везти меня в Киев, обращаться в нуж-ные инстанции лично.
Кроме того, для подстраховки, я прибегла к способу, насчитываю-щему столько же лет, сколько история детективного жанра, но, тем не менее, вполне еще действенному. Я написала заявление в «Про-медиа-Украина», международную организацию, занимающуюся вопросами физической безопасности украинских журналистов с просьбой провести углубленное расследование в случае моей не-ожиданной гибели. Копию этого заявления отослала в Одесскую прокуратуру, закономерно рассчитывая, что прокуратура тут же пе-редаст его Соломке, да еще по дороге его почитают человек десять.
Перед отъездом я попросила сына Максима на минутку завезти ме-ня домой, сменить одежду и посетить Володю. С нами был мой бывший секретарь Игорь, который прошел вперед и посмотрел, свободна ли дорога. Но когда мы возвращались из квартиры, на втором этаже столкнулись с четырьмя молодыми людьми в штат-ском. Наметанным глазом сразу определили, кто это. По спине у меня потекли капли пота, а в голове мелькнуло: «Все. Допосеща-лась».
Я радостно улыбнулась им во весь рот, а они мне в ответ. Спроси-ли: из какой я квартиры. Я ответила: « Из первой». «А вы не знаете Колтунову из 15-ой?» «Конечно, знаю, это же моя соседка, а что?» «Давно вы ее видели?» «Очень давно, она уже несколько месяцев не появляется". «Ну, может по ночам приходит?» Я весело рас-смеялась: «Но я же по ночам на лестнице не стою. Я ночами в по-стели лежу. Хи-хи».
Разговаривая, я била каблучком по мраморной ступеньке, потряхи-вала волосами и скользила по молодым людям, оценивающим взглядом страдающей от одиночества женщины. Реакция последо-вала правильная. Передо мной немедленно распустились четыре великолепных павлиньих хвоста. Со стороны это, наверное, напо-минало глухариный ток в весеннем лесу.
Молодые люди сообщили мне (только мне, как своему человеку), что Колтунова является членом преступной мафиозной группиров-ки и очень опасна. Дали бумажку с телефоном и попросили сооб-щить, когда она появится, но ей при этом ничего не говорить, что-бы не спугнуть. Я понимающе улыбалась и кивала головой.
Когда Максим, Игорь и я были уже на площадке первого этажа, мои любезники как раз достигли третьего, и я слышала, как они рвали дверь моей квартиры, пытаясь с помощью матюгов поставить моего мужа на ноги и обязать его открыть дверь.
Уже в машине, уняв дрожь в пальцах, я искренне поблагодарила Бога за то, что он одарил Валентину Евгеньевну столь очарователь-ной безалаберностью. Посылая за мной своих опричников, она не дала ни моей фотографии, ни хотя бы устного описания моей внешности.
После того, как Максим отвез меня на конспиративную квартиру, он вернулся посмотреть, что с нашими дверьми и Володей. Опера-тивники еще были там, они уже узнали о своей промашке, выкру-тили Максиму руки, отобрали водительские права и продержали его в машине несколько часов, что бы хоть так, частично, компен-сировать нанесенную мной жгучую обиду. Думаю, они в своем промахе Соломко не сознались, а что-нибудь наврали. С Валенти-ной Евгеньевной шутки плохи.
Ехать мы решили, конечно, не на поезде, где именные билеты, а на машине с самыми темными стеклами, какие были у наших знако-мых. За рулём был мой сын Сергей, а справа от него его друг гаиш-ник, чтобы своей формой отпугивать ненужных любопытных. Пер-вое КПП от Одессы мы обминули полями, благо свой родной край - каждая дорожка известна.
Но второе КПП обойти не удалось, и нас остановили для проверки документов. Сергей побледнел, Олег покраснел. Все обошлось, просто проверяли документы.
В Киеве я остановилась у моей хорошей знакомой Веры Комиса-ренко, заведующей фондами Музея кино, которая не так давно при-езжала в Одессу, отбирать для музея отцовские архивы. Мы с ней посовещались, и на второй день я поехала в секретариат Союза ки-нематографистов Украины - искать помощи.
Первый секретарь Правления Союза - Владлен Кузнецов, посмот-рел на меня обеспокоено и сказал: «Виктория, они списали у тебя со счета большие деньги, и за эти деньги будут стоять горой. Ты ведь знаешь: есть человек - есть проблема, нет человека - нет про-блемы. Я за тебя боюсь".
Затем он написал по поводу меня массу разных обращений в Пра-вительство, Президенту, в СБУ и различные Комиссии и Комитеты при Верховной Раде. Каждое обращение с просьбой помочь закан-чивалось словами: «...бо йдеться, на нашу думку, не тільки про її майнові права, але й про її життя.»
Секретариат приставил ко мне кинорежиссера Александра Мурато-ва в качестве общественного защитника от Национального Союза кинематографистов Украины, и мы с Сашей пошли по инстанциям.
Обошли все, что было в столице властного. Вот что интересно: чем выше рангом чиновник, тем больше боится что-то нарушить. Со-ломке в Одессе и точно море по колено: документы изымают си-лой, Акт проверки фальсифицируют, деньги сами себе берут. В Киеве самые большие чины, не пролистав УПК, даже пообещать что-то боятся. А потому получается, что внизу человека можно рас-тереть в пыль, плюя на закон, но для того, чтобы законность вос-становить, нужно соблюсти столько формальностей, что эта пыль может благополучного финала и не дождаться.
Как бы то ни было, в помощи нам не отказывали нигде. Но оказа-лось, что реально помочь могут только две инстанции - МВД и Ге-неральная прокуратура, а все высокопоставленные Комиссии, Ко-митеты и т.д. не имея в руках никакой реальной власти, могут толь-ко те две инстанции просить.
Что и было сделано. Множество высокопоставленных лиц, отрывая свое время от разных важных дел, писали в МВД и Генеральную прокуратуру запросы, о том, что же это такое странное происходит в Одессе, и где это видано, чтобы расследующий финансовую дея-тельность фирмы, не имеющий на это никакого права орган, «на всякий случай» списывал пока что её деньги на свой собственный счет и какого же результата можно ожидать от такого расследова-ния?!
Генеральная прокуратура и МВД эти запросы аккуратно пересыла-ли в ту же Одесскую областную прокуратуру, которая как мы пом-ним, сама и поручала налоговые дела Соломко, по той печальной причине, что налоговые следователи в Одесской области, видимо, все разом заболели корью.
А Одесская областная прокуратура, не моргнув глазом, на запросы любого содержания, какие бы они ни были, отвечала одним и тем заготовленным на компьютере текстом: «Настоящим сообщаем, что в отношении директора фирмы «Голубые дороги» Колтуновой В.Г. возбуждено уголовное дело по ст. 148-2, уклонение от уплаты нало-гов. В настоящий момент следствие приостановлено, и дело в суд передано быть не может, так как Колтунова В.Г. от следствия скры-вается и объявлена в розыск».
Подпись дежурная - прокурор Стоянов. Подпись тоже видимо была набрана на компьютере, потому что с места не сдвигалась, ни вле-во, ни вправо.
Почему дело не может быть передано в суд - совершенно ясно. Ильичевский районный суд ведь уже установил, что не было неуп-латы налога. Как же теперь меня отдать под суд по месту жительст-ва, просто пшик получится, состава преступления нет. И тогда при-дется возвращать деньги. А за что боролись?
Но самое смешное это то, что я от следствия скрываюсь и объявле-на в розыск. В каждом своем заявлении я писала, что скрываюсь только от следователя Соломко и ее подручных, которые обещали посадить меня в СИЗО и там со мной расправиться физически. И я отлично понимаю, если у нас в Одессе депутаты бесследно исчеза-ют, то мне-то чего ждать. Как мне вначале обещали, что я из СИЗО уже не выйду, так оно и будет. Но ко всем киевским властям я хо-дила-то самолично. И на каждом заявлении писала свой киевский адрес и телефон, а копию этих заявлений получал тот самый Стоя-нов, который старательно меня «объявлял в розыск».
Ах, Гоголя на них нету, Гоголя! Как бы он, небось, расписал те чу-десные вечера на хуторе транспортной милиции, которые проводи-лись в компании заинтересованных лиц! Как они бедные себе мозги крутили, как бы и денежки не отдать, и, наконец, этой вреднющей Колтуновой рот закрыть, которая никак, ну никак не хочет согла-ситься с тем, что она всего-навсего маленький винтик в великом деле обогащения властных структур!
В конце концов я решила вернуться в Одессу на какую-нибудь кон-спиративную точку. Неловко было объедать коллег-киношников, которые меня у себя принимали. Денег у меня не было, они меня старались накормить, а я стеснялась, с утра норовила уйти из дому и бродила по улицам. Вечером возвращалась и говорила, что обеда-ла в кафе. Но не ужинать не могла, потому что все равно, как ни крути, что-то есть надо было.
Однажды Вера Комисаренко оставила меня дома на три дня со сво-ей любимицей-кошкой и поехала на участок копать огород. Она ос-тавила мне кучу всяких импортных пакетиков с кошачьей едой и здоровую рыбищу в холодильнике. Сказала, что кошке надо давать есть два раза в день, из такого пакета и из такого, рыбу отварить, разделить на три порции и скормить по порции в день. Воду только кипяченную. Я все это послушно записала, но когда Вера уехала, меня начали глодать сомнения. В основном эти сомнения грызли меня изнутри в области желудка. У кошатины столько всякой еды, думала я, и что будет, если я накормлю ее «Вискасом» и прочими хрустящими подушечками, а рыбу съем сама? Она ж ничего не рас-скажет. Вообще-то это некрасивый поступок по отношению к кош-ке, но она сейчас по сравнению со мной живет, как королева. Ну что ей будет, если она со мной поделится? С ближним надо делить-ся, думала я. Короче, рыбу я съела. На третий день вернулась Вера. Кошка рванулась к ней с приветственными воплями и стала тереть-ся об ее ноги. Затем схватила ее зубками за штанину и потащила к холодильнику. Вера открыла холодильник – рыбы не было. Она удивленно посмотрела на меня.
- Вик, а ты ей рыбу давала?
У меня запунцовело лицо. Мне захотелось провалиться сквозь пол, но пол держал меня крепко.
- Эээ… - пролепетала я. – Мы поделились…
Вернувшись в Одессу, на конспиративную точку, я продолжала на-стойчиво писать заявления о том, что требую суда, или хотя бы пе-редачи моего дела по подследственности, согласно Уголовно-процессиональному кодексу Украины - в налоговую милицию г. Одессы.
Каждое мое заявление заканчивалось одним и тем же абзацем: так-же прошу возбудить уголовное дело в отношении ст. следователя УМВД на Одесской железной дороге, подполковника милиции В.Е. Соломко по таким-то и таким-то статьям Уголовного кодекса Ук-раины.
И вот в машине МВД что-то скрипнуло, и по настоянию Админи-страции Президента, в Одессу приехал следователь МВД Ю.П. Ильницкий, расследовать мои заявления. Три дня я бегала за Юри-ем Поликарповичем и уговаривала его со мной встретиться, вы-слушать, посмотреть мои документы, поездить со мной по предприятиям-заказчикам и убедиться, что моя фирма выполняет не фиктивные, а вполне реальные работы. «Вы очень сильно скрываетесь, - упрямо твердил Ильницкий по телефону, а потому я Вас никак не могу найти. Да и зачем мне с Вами встречаться у заказчиков? Чего я там не видел, налаженную Вами технологическую линию, что ли? Их и в Киеве полно. Вот Вы придите-ка лично в кабинет к Соломко, очень она хочет Вас у себя увидеть. Там мы все втроем поговорим. А вообще, на кой Вы мне черт нужны, мне Валентина Евгеньевна и так про Вашу преступную деятельность все рассказала».
Искупавшись в ласковых лучах одесского солнца, и приятно прове-дя время с коллегами, проверяющий Ильницкий отбыл в родное МВД докладывать, что «Голубые дороги» жутко фиктивная фирма, директор скрылась, и с ней поговорить не удалось, но следователь Соломко ему все объяснила, и он все понял. А я получила ответ из Администрации Президента о том, что мое дело проверял опытный высокопоставленный следователь из МВД и что я - не права.
Тут уж меня задело за живое. Это что ж выходит, этот самый Иль-
ницкий меня так унизил перед самой Администрацией Президен-та!? Это что ж получается, такой любезный пан Пасенюк, который моим делом занимался в Администрации, будет теперь обо мне плохо думать?
Но что я могла поделать? У меня отобрали право жить в моем доме, отобрали работу, все деньги, я скитаюсь вдали от родных и даже совет мне дать некому. Друзья-киношники в этом деле ничего не понимают. Я абсолютно одинока. Словно стою в чистом поле босая и нагая, и на километры вокруг никакого спасения нет. Единствен-ное, что у меня осталось, подумала я, так это моя профессия, мое умение писать. Этого у меня никто никогда отобрать не сможет. Значит, надо использовать это свое умение, больше мне надеяться не на кого и не что. И я накатала на имя пана Пасенюка лично 18 страниц текста, который озаглавила: «Додаток до моєї попередньої заяви у вигляді дивних вражень від такого візиту...», и в этом до-полнении разобрала по косточкам, почему, если бы пан Ильницкий был хоть чуть-чуть профессиональным следователем, то не мог бы не заметить, (по бумагам, которые Соломко должна была ему пока-зать), 22 пункта нарушения закона со стороны Соломко.
А если он их не заметил, то на это могут быть только две причины: «Або він фахівець у слідчому ділі не більше ніж мій сусіда-стоматолог, або Соломко йому зізналася про те, що вкрала гроші з мого рахунку на користь залізничної міліції, і він від такого шляхе-тного вчинку прийшов у справжнє захоплення, як дійсний патріот МВС».
Был там, правда, и не очень смешной абзац, а именно:
«…на превеликий жаль, моя справа не є якимось жахливим винят-ком.
Вона є тужливою правдою нашого життя, непринадною, як нічне лігвище бомжа. Узагаленою ознакою нашого існування, розпо-всюдженою по всій країні, де не діють закони, майже узаконеним способом заробітку «ментів».
Будь-який міліцейський орган блокує банківський рахунок підпри-ємства, коли на ньому накопичується достатня сума грошей, від ди-ректора вимагають хабара за розблокування рахунку, якщо він не погоджується, до офісу силоміць вдирається кілька молодиків, ви-лучають геть усі документи і по них фабрикують карну справу. Пі-сля чого директор вже зламана людина, він платить і його «проща-ють», спускають карну справу на гальмах.
Але в моєму випадку є і дуже несподіваний для грабіжників еле-мент. Я перша людина за три роки «роботи» Соломчиної групи в Одесі, яка не погодилася платити, навіть і після фабрикації карної справи. Перша людина, яка розпочала з ними боротьбу. До сьогодні Соломко їздила у танку і полювала на зайців. Під дощем моїх заяв броня її танку трохи поіржавіла. Але все ж-таки танк Одеської об-ласної прокуратури, хоч і рипить, а баштою крутить, де там та вре-днюча Колтунова, що все верещить і верещить і ніяк не хоче пого-дитися з тим, що вона просто маленький гвинтик у великій справі збагачення владних структур».
До сих пор все адвокаты и советчики, с которыми я разговаривала, убеждали меня писать заявления на полстранички. Больший объем никто не читает, говорили они. Но тут я решила отойти от этого правила и написала 18 страниц, да так, чтобы, начав читать первый абзац, нельзя было уже оторваться, чтоб было интересно. Да еще на изысканном украинском языке, чтоб красиво, да еще с юмором. За-мысел сработал.
Мне удалось убедить в своей правоте пана Пасенюка, потому что он скопировал мои 18 страниц «дивних вражень» и отослал снова в МВД и в Генеральную прокуратуру.
Очередной ответ, который я получила от самого замминистра МВД пана Коляды, и заставил меня назвать вторую главу просто «Вол-шебной...»
На мой вопрос, почему Соломко сначала изъяла документы, а по-том спустя три месяца возбудила уголовное дело, когда по закону должно быть наоборот, замминистра отвечал мне, что я... ошиба-юсь, уголовное дело против меня Одесская областная прокуратура возбудила еще в прошлом году, задолго до проверки предприятия и изъятия документов, так сказать, по наитию свыше. Просто мне об этом забыли сообщить. Может, не хотели травмировать?
На мой вопрос, почему транспортная милиция лезет не свое дело и занимается налогами, пан Коляда объяснил мне, что я и тут оши-баюсь, уголовное дело против меня возбуждено не по ст. 148-2, как Соломко всюду пишет, а по ст. 172 - мошенничество, подделка до-кументов и должностной подлог. А еще пан Коляда сообщил мне, что у меня никогда не было на фирме сотрудников, не выплачива-лась зарплата, отсутствуют договора со сторонними организация-ми, зато я вожу дружбу с неким гражданином Израиля, а у того... личный счет в заграничном банке! (А вот это уже действительно преступление, надо сообщить всем иностранным гражданам, что держать свои счета надо только в банке «Украина». Интересно, а из исчезнувших из банка «Украина» денег вкладчиков ничего МВД не перепало?)
Ну, с замминистра МВД, паном Колядой все ясно. 97 000 гривен снова сыграли свою волшебную роль. Право же можно подумать, что менты в жизни таких денег не видели, просто теряют голову все, как школьница от первого поцелуя.
Зато наши две одесские организации-то, каковы! Оказывается, об-ластная прокуратура, не желая отстать от самых современных ме-тодов расследования, руководствуется модными сейчас открове-ниями экстрасенса, который, войдя в транс, просмотрел мои доку-менты виртуальным способом, и возбуждает дело по мошенничест-ву задним числом. А налоговая Приморская администрация, на уче-те в которой я состою с 1992 г., проведя кучу плановых и внеплано-вых проверок, за столько лет ни разу не заметила, что у меня нет ни договоров со сторонними организациями, ни сотрудников на фир-ме, ни ведомостей на зарплату. Может пан Коляда думает, что я проводила поквартальную массовую оморочку целого коллектива инспекторов методом Кашпировского?
Зато Генеральная прокуратура Украины, прочитав всё те же 18 страниц «дивних вражень», присланных им паном Пасенюком, от-неслась к ним более серьезно, чем замминистра МВД и велела Одесской областной прокуратуре немедленно изъять дело у транс-портной милиции и передать по подследственности - в налоговую милицию, как я и добивалась 10 месяцев.
Мне неизвестно, что ответила Одесская прокуратура Генеральной на это распоряжение. Но зато известно, что на это ответил мне лич-но всегдашний мой оппонент, прокурор Стоянов. В переводе с язы-ка прокурорского на нормальный украинский это звучало примерно так: «Все гаразд, любонько, не хвилюйтеся. Ви потрапили до кра-щого залізничного слідчого по податках. А якщо вона вкрала в Вас гроші, так значить так треба було. (Далее обычный аргумент). Цеж Вам не кіно знімати, тут йдеться про серйозні речі".

В.Г.К.
- Вот тут и наступил тот самый тяжелый август 2001г., когда скрываясь на заброшенном дачном участке ты думала, что уже никогда не добьешься правды. Сам замминистра ответил тебе, что следователь Ильницкий точно установил отсутствие всякой деятельности и сотрудников на твоей фирме. А ведь в протоколе изъятия документов есть такие пункты как "Папка с личными карточками по учету кадров (36 листов)", "Книга начисления за-работной платы", переписка с разными организациями по взаим-ным претензиям, лицензия на строительные работы, две папки с делами выигранными "Голубыми дорогами" в Арбитражных судах, ксерокопии страниц различных справочников по всему СНГ с рек-ламой фирмы и точным указанием ее юридического и фактическо-го адресов… Даже фотография твоего офисного кабинета в ка-честве примера качественного дизайна в журнале "Архитектура и строительство". И это "фиктивная" фирма, существующая 11 лет? Да фиктивные фирмы прячутся от посторонних глаз и более трех месяцев не живут! Сами закрываются, пока налоговая мили-ция не накрыла…
ВК: - Знаешь, что мне больше всего запомнилось из того авгу-ста? Голод. И отчаяние от письма замминистра. Они как бы слились в одно. Дети не приезжали ко мне, чтобы не выследили Соломкины оперы. Холодильника в этой хибаре не было, еда, дос-тавленная друзьями сыновей, кончалась быстро. Когда заканчи-валась еда, я терпела какое-то время, потом, не выдержав звер-ского грызенья под ложечкой, залезала на черешню, съедала пару горстей и снова корчилась от жгучей боли в животе. Черешня была уже гнилая, с трупными пятнами на розовых бочках и лег-ким ароматом брожения. Иногда мне казалось, что я слышу за-пах маминых котлет. В детстве я старалась убежать на море пораньше, а мама не отпускала, пока не даст с собой бутербро-ды. Мне казалось, что я снова вижу свои худые ноги подростка, танцующие от нетерпения у старой дачной печки, шипящие на сковороде толстые коричневые котлеты, выстреливающие ра-дужными фонтанчиками жира и остро пахнущие мясом и луком, настоящие одесские котлеты. Мама заворачивала в вощеную бу-магу два куска хлеба с маслом, между ними две котлеты, поми-дор, и только тогда отпускала меня, и я стремглав убегала, а вслед за мной выскакивала бабушка, истинный носитель чистей-шего одесского языка, и, грозя вслед иссохшим пальцем, кричала: «Поволи, поволи, не жени как скаженная! Ой, вей из мир, шо за ребенок…» А я бежала по диким еще, незастроенным склонам, заросшим пыльной полынью и серебристыми кустами, похожими на маслиновые деревья, вдыхая в себя раскаленный прибрежный воздух, потом ложилась животом на горячий желтый камень у подола прибоя и, свесив голову, смотрела в прозрачную, еще не запаскуженную стройками, воду, где играли в догонялки пятни-стобокие бычки. Сквозь запах моря и солнца пробивался запах маминых котлет, как знак любви и покоя и, оказывается, все это было так здорово, что не описать словами, а тогда казалось так обыденно и так просто.
ВГК:
- -Ты могла избежать изгнания. Ведь остальные предпринима-тели, в отношении которых Соломко возбудила уголовные де-ла за хозяйственные связи с твоей фирмой, согласились с обви-нением, осудились добровольно, заплатили штрафы и живут себе припеваючи. Они сохранили свою фирму, доходы и ведут нормальный образ жизни.
- ВК: - Они имеют судимость. Они заплатили не только штра-фы. Они платили деньги самой Соломке за якобы смягченную статью, они заплатили своим достоинством, честным име-нем, они заплатили правдой. Не сбивай меня с толку. Я добь-юсь оправдания и тогда, когда буду оправдана, помогу и тем, остальным, снять судимость, восстановить свое имя. Я меч-тала об этом и переезжая с квартиры на квартиру в чужом Киеве, и давясь в Одессе черешней с трупными пятнами. Я хо-чу помочь им вернуть те деньги, которые они заплатили в ви-де погашения ущерба государству, которого они не наносили. Суд не нашел в их действиях состава преступления ни по од-ной статье, инкриминированной им Соломкой. Все ее обвине-ния оказались состряпанными, и рассыпались в суде. И как я понимаю, осудили их по другим, совсем невинным статьям, только для того, чтобы показать, что государственная ма-шина не ошибается, взяли за грудь, значит надо осудить. А то ведь они моральный ущерб начнут требовать. Вот об этом я и мечтаю, добиться своего оправдания, а потом реабилити-ровать остальных, добиться для них возмещения морального ущерба. И тогда не они будут людьми, нанесшими ущерб госу-дарству, а будет таким человеком Соломко, как оно и есть. Ведь и ты, и я понимаем, что Соломко возбудила против них уголовные дела не только потому, что ей нужно было пока-зать свою, "нужную для государства деятельность", но и по-тому что таким образом она хотела достать меня. По моим документам ничегошеньки мне нельзя было инкриминировать. Но раз смежники осуждены за хозяйственные связи со мной, значит "Голубые дороги" автоматически переходят в разряд криминальной фирмы. А я не могу, понимаешь, не могу. Я дочь Григория Колтунова, я не могу позволить себе судимость, даже ценой сохранения стабильности в жизни. И не хочу. Да-вай продолжим дневник.

Наступило 6 сентября, день рождения моего отца, со дня смерти которого прошло два года, надо было поехать на кладбище, а я не могла. Я уже поступила неосторожно, поехав на кладбище на про-воды после Пасхи. Народу было тьма, вокруг кладбища стояли ми-лиционеры, чтобы не было эксцессов в толпе. Я была закамуфлиро-вана в мамино старое пальто, на голове платок, папины очки вместо моих Кристиан-Диоровских. Ну, чисто пугало огородное. Но все равно это было опасно. Соломко могла бы догадаться, что я поеду навестить могилу родителей в такой день, а найти на центральной аллее могилу Колтуновых было не сложно. Видимо она просто не подумала, что у меня хватит нахальства. У меня уже был опыт встречи с милицией в первый день той же Пасхи. Я была в Свято-Успенском соборе на Преображенской и за мной в очереди к иконе Касперской Божьей Матери стояла девушка, на которую я обратила внимание, у нее было очень интеллигентное лицо. Когда мы обе вышли из собора, на паперти она подошла к молодому человеку в штатском, и я увидела Леву Шилова, лейтенанта, который помогал мне писать тот допрос, в котором моя фирма была с одной стороны фиктивной и, в то же время, абсолютно настоящей. Помогать-то он мне тогда помогал, но как поведет себя на этот раз? Может, ему то-гда так крепко влетело, что второй раз не захочется? Я поздорова-лась с Левой, не исключая, что он сейчас вытащит мобильник и вы-зовет ко мне наряд. Лева ответил и стал расспрашивать, как мои де-ла. Я рассказала, а потом спросила, почему он не вызывает ко мне парочку молодцев с наручниками. Лева ответил, что он сейчас не на работе, а в церкви и здесь ему начальство не указ. Но это был Лева, и его отношение к Соломкиным действиям я уже знала. Рис-ковать же третий раз, поехав на кладбище, было глупо. Я решила отметить день рождения отца другим образом. У меня была бумага и ручка, и я села писать ему письмо. Написала: "Папа!" и мне пока-залось это как-то смешно и по-детски. Написала: "Отцу". Но это уже было не обращение прямо к нему, а к самой себе. И потому текст получился не письма к отцу, а письма о нем. Закончив, я по-мянула его память черешней. Вот этот текст.

Реквием по отцу.

В нашей совместной жизни было два самых значительных момен-та: один из них я не помню совсем, а второй не забуду никогда. Первый момент, когда мы впервые увидели друг друга, мне было от роду три дня. Второй, когда я держала свою руку на его плече, а он умирал. Между двумя этим днями прошла вся моя жизнь, нераз-рывно связанная с ним. Легко ли жить рядом с великим человеком, прикрученной к нему тесным пространством советской коммунал-ки и тоталитарных государственных невозможностей? Может быть, матери было легче, она растворялась в нем, а я нет, а потому многие коллизии, остро встававшие между нами, и сейчас жгут невыносимой болью.
Но вот что видится издалека, сквозь дымку времени: никогда не было, не помню я ни одного с ним конфликта, завязанного на ме-лочной, на материальной или бытовой основе. Словно мелочи и быт не существовали в его жизни, в жизни нашей семьи. Когда от меня ушли отец и мать, но еще не возникла столь острая тоска по ним, как это бывает со временем, я уже ощутила какую-то дру-гую, непонятную, острую недостаточность и понадобилось заду-маться над этим, чтобы осознать - вот чего мне стало не хватать в жизни с их уходом - атмосферы той высокой порядочности, кри-стальной чистоты и возвышенности, что царила в нашей семье. Она шла от них обоих, но все-таки он задавал в этом тон. Нико-гда, никогда я не помню, чтобы в нашей семье обсуждались и даже произносились два слова - деньги и национальность - эти слова считались вульгарными, они были табу. Сказать, например, "а он такой-то национальности", казалось стыдным, невозможным. Са-мым ругательным семейным словом было слово - "бездарь", но за-то уж и казалось таким оскорбительным, что после того, произ-несший эту гадость, немедленно бежал перед обиженным изви-няться.
Вместе с ним ушла часть моей жизни. А иногда кажется, что нет, ушло целое, а я осталась, как часть его, как выгрызенный временем месяц. Однажды в волшебный крымский вечер меня попросили назвать три самых лучших момента в моей жизни. Я назвала: пер-вый - ночью, мы с отцом бродим босиком по теплому песку Азов-ского моря, отыскивая на жалобный крик чайку с поломанным кры-лом. Мы ее не видели, шли на крик, отец хотел наложить ей шину из веточек, чтобы срослось крыло. Второй случай: мы стоим, об-нявшись, у окна гостиницы "Украина", молча смотрим, как мед-ленно оплывает книзу солнечный диск, а потом разом вдруг поде-лились своими мыслями, рожденными этим зрелищем, и оказалось, что они совпали. И третий: мы ждем переодевающуюся в соседней комнате певицу Елену Образцову, а пока ее нет концертмейстер Важа Чачава перебирает на рояле шопеновские фразы. Его пальцы исторгают из клавиш не звуки, не музыку, исторгают восторг и сладкую боль, и трепетанье, и снова глядя друг на друга, мы с от-цом понимаем, что чувствуем одно и то же, и нам незачем гово-рить, и именно то, что нам незачем говорить и есть счастье. Много раз потом я думала, что счастлива оттого, что человек меня пони-мает, но самое большое счастье испытала тогда, когда нам с отцом вообще не надо было прибегать к словам, все лучшее - связано с ним и нашим общим, тождественным восприятием бытия.
Однажды мы рассуждали с ним о том, что каждый герой не поро-ждение своего времени, а порождение своего автора, герой сло-жен в меру сложности своего автора, зеркальное отражение ипо-стасей своего демиурга. Так вот - у отца нет героя, за которого бы-ло бы стыдно. У него нет героя, который выразил бы какие-то внутренние плохие черты своего автора. Даже если это был от-рицательный герой, он был просто по-человечески слаб, но не бо-лее. Жестокости, подлости, примитивной животности в его героях нет.
Говорят: "Человек не от мира сего". Про отца можно было сказать: "Человек не от времени сего". Он промахнулся веком, по сути, бу-дучи творцом первой половины 19-го. И творил собственную жизнь тоже по правилам 19-го. А потому так часто входил в диссонанс с окружающим миром. Его не понимали, одни восхищались, другие его ненавидели, третьи считали своим кумиром. Он был личностью слишком крупной, чтобы угодить всем. Иногда трезво, реально и мудро прозревал суть вещей, а иногда словно бы играл собственно-го героя, действуя в рамках условно-литературной выдумки. Он бывал капризен словно девица, настаивая на своем, но если оппо-нент мог доказать свою правоту, немедленно соглашался с ним и признавал свою ошибку. И делал это искренне и радостно, оттого, что истина все-таки нашлась. Он мог восхититься красотой аргу-мента своего противника, на что способны только большие души.
Красоту он ценил во всем: в слове, жесте, женщинах, но более все-го - в поступке. Утверждая: "Кино должно быть школой благород-ства", он прожил свою жизнь так, словно был лучшим и блестящим воспитанником этой школы. Многие его сценарии были написаны им в соавторстве, абсолютно ему не нужном. Мастер высочайшего класса, он не нуждался в подмастерьях. Зачастую это были просто люди, которым он хотел помочь пробиться в литературу, или авто-ры неудачной заготовки, перерабатываемой им до неузнаваемости. Но всегда его соавторы, даже самые условные, стояли с ним в тит-рах по алфавиту и гонорары делились только поровну, даже если "соавтор" не написал ни строчки.
Он был способен до копейки отдать постановочные за восстанов-ление одного только кадра, вырезанного ретивым чиновником, го-дами содержать друга, оставшегося без работы, но тут же одним словом, до жуткой боли, обидеть меня, свою дочь, но не мог за-ставить себя разлюбить.
Может в этом и заключались мои с ним сложности. Он и меня пи-сал как роль, но я была другой героиней. Он писал нежную, по-корную женщину, чьи добродетели поддерживали бы мужчину в его житейской борьбе, а я по характеру лидер, жесткий, упрямый. Такой же как и он. Гораздо легче ему было с моей старшей сестрой Еленой, он называл ее Лешечкой, она была его идеалом дочки, ему нравилось, как она лепила свой образ мягкой вкрадчивой кошечки, и иногда он рассказывал мне как это здорово любить свою дочку, имея в виду именно Лену, забывая о том, что я тоже дочь, потому что я была ему менее чем дочь, но зато и гораздо более - я была его соратником. Под одной крышей, за одним столом, вместе в по-езде, вместе в экспедиции, вместе на разгроме в сценарной колле-гии, вместе на получении звания в Таджикистане, вместе в Бол-шево, вместе на знаменитых московских кухнях. Он мог ворваться в три часа ночи в мою комнату, долго трясти меня за плечо: "Да, проснись же, послушай какой гениальный эпизод я написал…" А потом услышать от меня злое, сонное, предрассветное: " Ну и ни-чего гениального не вижу, такого, чтоб до 9-ти не подождать…"
До боли добрая внутренне, но все-таки жесткая в поведении, мак-сималистка во всем, в том числе и языке, я ненавидела уменьши-тельные суффиксы и никогда не употребляла их ни в речи, ни на письме. Он их допускал, и когда мы правили друг другу тексты, он вставлял их мне, а я безжалостно вычеркивала суффиксы у него. В конце концов, каждый возвращался к своему варианту, но был до-волен тем, что второй прошелся по его тексту, просто так, с точ-ки зрения "а вдруг бы что-нибудь похуже заметил." Никогда не употреблявшая в своей речи уменьшительные суффиксы, я и к нему обращалась всегда "папа", но никогда "папочка", не целовала его, никогда не обращалась к нему со словами любви.
И только когда он умер, когда моя ладонь перестала ощущать биение жилки на его плече, я попросила уйти всех посторонних и, закрыв двери, легла лбом на его ноги и впервые сказала ему, как безумно я его любила, как я его обожала, впервые сказала те лас-ковые слова с уменьшительными суффиксами, которые стыдилась сказать ему при жизни. У него было спокойное умиротворенное лицо, кофейные глаза еще открыты и смотрели нежно перед собой, а душа, витавшая между белыми простынями и вечным небом, на-верно слышала мои рыдания и ласки, и тоже впервые отвечала мне тем же.
И не было сердца благодарнее моего в ту минуту, когда его сидел-ка Ольга Ивановна сказала мне, не зная, что не может доставить мне большей радости: "Он сказал мне про Вас - она мне была большим другом".
Романтик в жизни, романтик в кино, романтик в любви - иногда мне кажется, что Бог не случайно, создав кинематограф в начале века, почти сразу же создал его певца, драматурга-романтика, по-тому что новорожденное дитя для возмужания, для становления, нуждалось в песне, и отец ему эту песню пел. И не случайно они вместе ушли из жизни, романтическое кино и его певец. Они отда-ли друг другу, что могли.
Но как хочется еще хотя бы раз услышать: "Викуха, иди сюда, по-слушай, что я написал…"
Но есть только строчки, уже столько раз перечитанные, все те же слова и буквы, которые уже никогда более не сложатся в другую вязь…

6 сентября 2001 г. Виктория

Прошло еще два месяца затишья, наполненных тоской, голодом, страхом, а вдруг поймают, тогда…
И тут я снова получаю копию повторного распоряжения Генераль-ной прокуратуры на имя Одесской - изъять у транспортной мили-ции мое уголовное дело и передать в налоговую милицию. На этот раз даже прокурор Стоянов замолчал - ничего мне не пишет, ничем не успокаивает.
Не знаю, что подумала по этому поводу Генеральная прокуратура, но я-то понимаю, откуда такая растерянность во вражеском стане. Ну не могут они передать дело в другой следственный орган, ну не могут же! Это в банк Соломко могла нацарапать берестяную грамо-ту: «А ну, подайте все денежки с её счета на наш, потому что фи-нансы, приходившие на её счет, поступали от преступных органи-заций, у нее нет сотрудников и ведомостей на зарплату.»
Но ведь следователь налоговой милиции, глянув мои документы, тут же увидит, что деньги поступали от нормальных одесских пред-приятий, в том числе от областной налоговой администрации и об-ластного суда за ремонт их помещений, и зарплата по банку про-ходила, и вообще все бухгалтерские документы просто «вылиза-ны», а если Соломко что-то уничтожила, то оно проходило по «Главной книге», а «Главная книга» пронумерована и прошита. Ну и что она передаст в другой следственный орган? Свой позор? Вот удовольствие получат другие следователи, которым столько лет тыкали в нос Соломко, как «лучшего следователя области» (веду-щего специалиста области по обшариванию чужих карманов?), ко-гда выяснится, что она даже фальшивку не смогла сварганить, как следует.
Вот почему Соломко и её таинственные защитники из областной прокуратуры оказались просто в патовой ситуации. И ослушаться Генеральную прокуратуру нельзя, и выполнить ее распоряжение - еще меньше.
А сейчас я вам раскрою один жуткий секрет. Секрет этот принад-лежит Одесской областной прокуратуре и следственному отделу УМВД на Одесской железной дороге. И еще есть два посвященных в него лица. Это бывший оперуполномоченный налоговой милиции Василевский, с которого началась вся эта история и великий прове-ряльщик из столичного МВД пан Ильницкий. Только не подумайте, что Василевский стал бывшим в результате проведенного рассле-дования, и был уволен за незаконный арест моего счета и участие в фальсификации Акта проверки финансовой деятельности фирмы. Отнюдь. В результате своей неутомимой деятельности оперупол-номоченный был повышен в должности. Он теперь работает в том самом «Отделе по борьбе с коррупцией в налоговых органах», куда я в течение года писала на него жалобы за вымогательство. (Ну и правильно. «Мамы всякие нужны...», тем более такие, в данном деле, профессионалки). И Кондратенко подрос. Он теперь в СБУ работает, откликается на письма ограбленных предпринимателей.
А секрет этот заключается в том, что суд по моему поводу уже со-стоялся! Секретно от меня. Меня на него не позвали. Наверное, опять же, не хотели травмировать. Ни одной повестки, ни телефон-ного звонка, ни тем более обязательного в таких случаях вручения обвинительного заключения за 5 дней до начала суда я не получила. Чисто случайно, на улице встретила адвоката Городецкую, которая вытаращила на меня глаза: «Как, Вы в Одессе?! А вот же был по Вашему поводу суд в Жовтневом районе, который осудил несколь-ких предпринимателей за хозяйственные отношения с Вашей фир-мой. Только Вам не вынесли приговора, потому что судья сказал, что Вас нет в Одессе. А те предприниматели получили какие-то на-казания».
Мне удалось получить копию заключительного обвинения тех бе-долаг, которых осудил Жовтневый суд. Правда им там уделялось оскорбительно мало места, главной героиней была я и моя «личная фиктивная фирма». Но сообщалось, что я в розыске, сбежала от су-да и следствия, (которых я так настойчиво требовала от киевских властей), а потому вызвать меня в суд не представляется возмож-ным.
Я-то думаю, что «возможным», (потому что именно в тот период я часто общалась с Соломко с телефона-автомата, предлагая закон-чить нашу дуэль в законодательном порядке), но только для Со-ломкиного обвинения - «вредным». Потому что во время процесса, используя данное мне законом право голоса, я спросила бы, почему в обвинении Соломко моя фирма называется «личной фирмой»? Нет такого понятия в украинской хозяйственной терминологии. Есть частная фирма, а это совершенно разные вещи. Но «Голубые дороги» и не частная фирма. Она принадлежит Союзу кинемато-графистов Украины, а я только нанятый им директор на зарплате. Почему валовой доход фирмы называется моей «личной наживой»? Каким образом я использовала эту «личную наживу» в своих «лич-ных корыстных целях»? Ежедневно грабила кассу банка ровно на сумму ежедневного валового дохода фирмы, как логически вытека-ет из ее обвинения, и на эти деньги лично корыстно обедала? По-чему вообще получение фирмой дохода называется финансовым преступлением, а работа директора предприятию в убыток - долж-на, выходит, поощряться законом? Почему в качестве первого до-кументального доказательства моей преступной финансовой дея-тельности приводится тщательно скопированный бухгалтерский журнал-ордер № 6, показывающий движение финансов предпри-ятия с дебета счета 50-го на кредит счета 60-го? Преступлением было бы отсутствие у меня бухучета. Что означает второе и по-следнее, приводимое следователем, доказательство моей преступ-ной деятельности - записка: «Сергей, оформи, наконец, договор с «Южтрансервисом!». А если б там было написано: «Сергей, умо-ляю, нет, только не с «Южтрансервисом!»? Тогда что, УМВД на транспорте наградило бы меня грамотой «Почетный железнодо-рожник»?
Да еще я потребовала бы предъявить суду, имеющиеся у Соломки банковские документы, подтверждающие, что из моей «личной на-живы» я платила все налоги, фонды и зарплату людям. Поддержи-вала детский музыкальный театр, спортивную детскую секцию и оказывала материальную помощь старым кинематографистам. Да еще явились бы в суд мои сотрудники, желающие подтвердить, что из моей «личной наживы» они ежемесячно получали по ведомости свою «личную наживку». А самое главное, я попросила бы объяс-нить, каким образом я могла уклониться от уплаты налога (какого? Не сказано) на сумму 95720 гривен? Поскольку Ильичевский рай-онный суд, как помните, установил, что не было факта неуплаты мною НДС в сумме 21 000 гривен, то Соломко инкриминировала мне неуплату неизвестного налога в 95720 грн. 20 копеек, ровно на столько, сколько она списала с моего счета. Без финансовой про-верки, без расчетов - 95720 и все тут! Поскольку моя «личная на-жива» (то есть валовой доход всей фирмы) за 2000-ный год равнял-ся 70 000 гривен, то, как Соломко высчитала, что я уклонилась от уплаты налога на то, что ей надо - почти 96 000 гривен, не ответил бы ни один финансовый гений. Каким образом один единственный налог может превысить валовой доход фирмы - еще один большой секрет для маленькой такой железнодорожной компании.
Но винить тут Валентину Евгеньевну, в общем-то, не за что. Ну не разбирается человек ни на йоту в том, что ей одесская областная прокуратура поручает, что ж тут поделаешь. Налоговые следовате-ли прокуратуре почему-то не нравятся, а Соломко из всех 26 укра-инских налогов и сборов выучила только два - на прибыль и НДС, да и те путает меж собою. Вот и получается «просто налог». Чтоб не промахнуться. «Просто Мария».
Вот это все, и многое другое, я сказала бы на суде, да еще подбила бы на бунт тех предпринимателей, которые, как покорные овцы, молча дали осудить себя за вступление со мной в «неуставные от-ношения», даже не сопротивляясь.
Соломко это прекрасно понимала и потому вызывать меня в суд, было ей крайне невыгодно.
Честно говоря, пока я читала обвинительное заключение, я от души хохотала, настолько оно оказалось беспомощным. Эта легендарная, эта страшная Соломко, приводящая в панический ужас всех пред-принимателей города малейшим проявлением к ним интереса, про-званная ими «Костоломко», неожиданно оказалась совершенно не-состоятельной в составлении мало-мальски приличного обвини-тельного заключения. Одни голословные утверждения следователя, путающего хозяйственные термины, не разбирающегося в налого-вом законодательстве, совершающего элементарные логические ошибки в попытках что-то доказать, да еще юридическим языком не крепко владеющей. Так, например, вместо обвиняемой, я назы-ваюсь «дамочкой, с которой трудно общаться». Как же тогда на-звать другое процессуальное лицо - следователя? Старшая налож-ница УМВД на одесской железной дороге? Или: форменный рэке-тир? Рэкетир в отличной форме? Не подумайте плохого, я имею в виду всего лишь милицейскую форму, которая так идет Валентине Евгеньевне, что даже придает ей женственность.
Но потом я смеяться перестала. Потому что, если опытный, пожи-лой судья, председатель Жовтневого суда А. Головченко мог при-нять такое заключение к производству, всерьез его рассматривать, и осудить по нему людей, то значит, ему подсказал некто могущест-венный, что «так надо». А надо, собственно, из-за тех же 96 000 гривен. Неважно, что меня на тот суд не позвали. Других-то пред-принимателей осудили за хозяйственные отношения со мной, зна-чит, сам факт признания наших хозяйственных отношений непра-вомерными и есть косвенное признание судом в мое отсутствие мо-ей вины. Теперь остается взять меня за шкирку, поставить перед тем же Головченко и он зачитает мне приговор. А неуплата налога в сумме 96 000 гривен влечет за собой до 10 лет лишения свободы.
Так что не смешно.
Но, думаю, все это не только ради чужих денег, пусть и немалых. Думаю, главное - правоохранительные органы поработали так мно-го и трудно для того, чтобы показать директору, посмевшему иметь чувство собственного достоинства, что иметь его простым людям в нашей стране категорически запрещается. Потому что оно мешает людям непростым вершить их важные дела по набиванию собст-венных карманов в период первоначального накопления капитала. Для того чтобы на примере этой пичуги научить и других покорно-сти и страху. Потому что без страха в людях они не смогут престу-пать закон и грабить «в рамках правового поля». И вообще ничего не смогут. Потому что это второй в истории одесской правоохрани-тельной системы случай, когда они натолкнулись на яростное со-противление. Первым был погибший от выстрела в Приморской налоговой администрации предприниматель Сергей Каверин.

ЭПИЛОГ ВТОРОЙ ЧАСТИ

Великие писатели тем и велики, что их произведения - на все вре-мена. Времена меняются, а человеческие слабости и пороки оста-ются. Помните у Гоголя пьесу «Ревизор»? Это о том, что сначала такой большой-большой бум, а потом такой большой-большой пшик.
Распоряжением заместителя генерального прокурора А. Баганца «Уголовное дело Колтуновой и Левченко» было изъято из следст-венного отдела транспортной милиции на одесской железной доро-ге и передано в Киев, в Следственное управление ГНАУ, где оно привело в большое удивление видавших виды налоговых следова-телей, к которым попадают спорные дела со всей Украины.
В частности, следствие ГНАУ установило, что в «Уголовном деле Колтуновой и Левченко» отсутствуют обвинения (!), выдвинутые против Колтуновой и Левченко, дается только негативная характе-ристика их личностей, основанная на субъективном восприятии следователя. Голословны утверждения следователя о неуплате на-лога В. Колтуновой, не сказано, какой именно налог неуплачен, за какой период, сумма его определена следователем произвольно.
Только тогда мои киевские друзья смогли мне устроить аудиенцию у начальника следственного Управления ГНАУ С.М. Пискуна. В назначенное время я прибыла на Львовскую площадь, дом 8. В ста-ринное красивое здание пускали с заднего хода. Я попала в какое-то помещение без окон с несколькими дверями, стены бетонирова-ны и выкрашены серой краской в цвет бетона. У входных дверей и еще каких-то внутренних, стояло несколько человек в военной форме с оружием. Мне было велено подождать, и я прислонилась к бетонной глухой стене, рассматривая остальных посетителей. Я в бункере – мелькнула мысль. Наконец открылось маленькое окошко и женский голос произнес: Колтунова есть?
Я подошла, протянула свой паспорт и взамен получила пропуск. Двинулась, было, во внутреннюю дверь, но меня остановил охран-ник. Вместе со мной охранник вошел в лифт, мы поднялись на тре-тий этаж, в приемную. Охранник остался ждать меня за дверью, а я протянула секретарше пропуск и представилась.
- Это вы из Одессы? А у Святослава Михайловича как раз Конев находится, – сказала секретарша. – Подождите.
Конев, это же наш начальник налогового управления одесской об-ласти, подумала я. Через полчаса Конев вышел, весело посмотрел на меня и ушел. Секретарша пригласила меня войти.
Я прошла к столу и села, с беспокойством глядя на склоненную го-лову Пискуна, который что-то писал у себя в ежедневнике. Нако-нец, он поднял голову и взглянул на меня.
- Ну и наделали вы шуму, подняли крик на всю Украину. Кто толь-ко вашим делом не занимался. - сказал он. - А от меня только что ваш Конев вышел, видели его? Мы с ним у вас 148 статьи не видим. Дело ваше уголовное, конечно, критики не выдерживает. Все сроки нарушены и вообще… Езжайте Виктория Григорьевна домой и ни-чего не бойтесь. Все закончено.
Но я вцепилась в его стол мертвой хваткой.
- Нет, Святослав Михайлович, я так не поеду. Дайте мне какую-нибудь охранную грамоту. Мне так ехать опасно.
- Да не бойтесь вы, после того что вы у меня побывали, вам уже ни-чего не грозит. Езжайте спокойно.
- Ну хоть записку с вашей подписью. А? А вдруг они еще не знают, что я у вас побывала и мне теперь ничего не грозит?
Пискун рассмеялся, протянул руку и погладил меня по моей руке.
- Езжайте, голубушка, домой, все кончено, даю вам слово.
Потом, когда его назначили Генеральным прокурором Украины, я показывала знакомым эту руку и говорила, хотите верьте, хотите нет, но меня по этой руке сам Генеральный прокурор погладил.
Несмотря на обещанную безопасность, в тот раз я все-таки поехала в Одессу проверенным способом. По чужому паспорту и в камуф-ляже. Выехала из Киева 23 декабря.
А 26 декабря 2001г. по ходатайству начальника Следственного управления ГНАУ генерала Пискуна С.М. одесская областная про-куратура закрыла «Уголовное дело Колтуновой и Левченко», как незаконно возбужденное.
Одновременно были закрыты еще 17 уголовных дел, возбужден-ных тем же следователем Соломко против фирм, имевших хозяйст-венные связи с «Голубыми дорогами», с той же формулировкой: как незаконно возбужденные.
Фирма «Голубые дороги» реабилитирована по всем статьям, и мно-гочисленные высшие чины из правоохранительных органов жмут мне руку, горячо уверяют, что сердцем всегда были на моей сторо-не, в далекой глубине души знали, что справедливость восторжест-вуют, «но... сами понимаете, служба...»
Вероятно, только одна эта совершенно распоясавшаяся особа - служба и виновата в том, что фирма разорена и доведена до бан-кротства. Из всех хозяйственных документов возвращена половина их количества и разворованный компьютер. Деньги, незаконно кон-фискованные со счета фирмы, по-прежнему находятся на расчет-ном счету УМВД на транспорте, а ответственные за их возвраще-ние должностные лица впадают в глубокую задумчивость при каж-дом напоминании о том, что чужое надо вернуть.
Уничтожен уникальный детский музыкальный театр, принадле-жавший «Голубым дорогам», единственный в Украине театр, где на сцене пели сами дети. Во всем СНГ таких только три - наш, "Голу-бые дороги", Московский - знаменитый театр Наталии Сац, и еще один в Батуми.
Дважды чемпион Украины по большому теннису среди юниоров Саша Друзенко, тренировавший в принадлежавшей «Голубым до-рогам» спортивной секции 27 одесских ребятишек из неблагопо-лучных семей, теперь тренирует одного сыночка американского миллионера в г. Луизвилль, в США.
Полностью оправданный Витя Левченко просидел в подполье ров-но год из своих 26 лет молодой жизни, вдали от жены и родителей. В самом цветущем возрасте.
Из 17 директоров фирм, против которых Соломко возбудила уго-ловные дела за хозяйственные связи со мной, некоторые получили инфаркты и нервное расстройство.
Из 5 человек, побывавших у нее на допросах в СИЗО на предмет выбивания компромата на Колтунову - трое покинули Украину на-всегда. Мой заместитель, А. М. Шиц, инженер с двумя высшими образованиями, за которым трижды приезжала милицейская маши-на, и демонстративно вели его под руки на допрос через весь длин-ный одесский двор (хотя никто из моих сотрудников не отказывал-ся давать показания), увез свои дипломы, полученные здесь знания и опыт в Израиль. Через год его сын 17 лет, погиб вместе со своей девушкой в теракте, устроенном арабским террористом-смертником в Иерусалимском кафе.
После месячного незапланированного отпуска Валентина Евгень-евна Соломко вновь вдохновенно трудится в подотделе налоговых очисток города от предпринимателей.
В том же звании и той же должности.

В.Г.К. - Ну и чего же ты достигла, интеллигентка очкастая? Са-ма пишешь о сломанных человеческих судьбах и полном разорении своей семьи. Слава Богу, и твоим друзьям, что ты не в тюрьме. А если б поймали тебя Соломкины опричники, что было бы тогда с Володей, с твоими детьми? Из тюрьмы ты не смогла бы ничего доказать. Так стоила ли овчинка выделки? Не проще ли было, как тебе "по-хорошему" советовали - продать офис и отдать деньги "заинтересованным людям"? Надо жить в ногу со временем, а это значит выполнять все его требования, а не потакать своим пре-тензиям на самостоятельность.
ВК: - Все-таки нет. Знаешь, я говорила с одним из осужденных в Жовтневом суде, и он сказал мне то же самое. - "Ну и чего ты достигла, что полезла со знаменем в руках на баррикады? Ни де-нег, ни фирмы. Я вот со всем согласился и все заплатил, и отдыхал в это лето в Крыму со своей женой. Ел и пил, что хотел. А тебя подкармливает твоя бывшая домработница. А судимость... пле-вать, ее через два года снимут".
Я ответила: - "В 1968 году четыре человека с табличкой в руках "Руки прочь от Чехословакии" вышли на Красную площадь. Они простояли там 20 минут, а потом просидели много лет в тюрьме. Но закончилось их противостояние власти 1991-ым годом". И он сказал мне: - "Ну и жди теперь 2091 года".
В.Г.К.: - Для этого ты и пишешь свой дневник? Чтобы увлечь ос-тальных на гибельные баррикады? До 2091 года, ой как далеко!
ВК: - Люди запуганы и не знают своих прав. Чем больше им разъ-яснять права, тем увереннее они будут требовать их исполнения и тем скорее наступит время нормальных правовых отношений. Мафиозная структура страны может рухнуть в одну минуту, ес-ли завтра власть возьмет в руки человек истинно любящий Украи-ну. Надо готовить ментальность народа, иначе он не воспримет, не поймет подлинной демократии, а блага ее будет воспринимать не как неотъемлемое свое право, данное ему от рождения, а как подачку свыше. Или как возможность набивать свои карманы лю-бым способом.
Это неправда, что личность не играет роли в истории. Диктатор Франко умер, и в Испании его место его занял король Хуан Карлос, который ограничил собственную власть Конституцией, написан-ной им же самим. Она считается самой демократичной Консти-туцией в Европе, хоть и составлена королем. Власть может жить для себя, а может жить для высшей справедливости. Меня поражает, что в Жовтневом процессе участвовали пять адвока-тов и два прокурора (один из них тот П.В. Самборский, который так внимательно изучал на мониторе мой, сканированный, "Жур-нал регистрации платежных поручений"), старый опытный судья Головченко, и, тем не менее, там был разыгран фарс, насмешка над законом и здравым смыслом. Допустим, обвиняемые отлично сознавали, что их заставили выплатить налоги с… расходов! На-логи платятся с доходов, а в данном случае они их заплатили с расходов. У них, как они считали, не было другого выхода. Но ведь пять адвокатов, судья и два прокурора согласились с тем, что на-личие счета в Латвийском банке и связь с операционистом по па-ролю являются достаточным доказательством вины иностранно-го гражданина в подрыве украинской экономики! Они изучали де-ло, видели, что все мои документы, приобщенные к делу, являются подлинниками, на них стоят "живые" фиолетовые печати, но с серьезными лицами соглашались с тем, что это переданные по электронной почте ксерокопии. Они согласились с тем, что чело-век якобы для бескорыстной помощи своим друзьям скупил 16 фиктивных фирм (а это около 5 тысяч долларов), но почему-то при этом получал их реквизиты из Латвийского банка! Если он был хозяином фиктивных фирм, расположенных в Киеве и Донецке, то зачем ему было получать их реквизиты из Латвийского банка? Он что, не знал реквизиты собственных предприятий? Опять же, ес-ли он был хозяином этих фирм, зачем Латвийский банк высылал ему ксерокопии договоров этих предприятий, ведь у хозяина долж-на быть их печать и штамп. Каким образом он передавал деньги по электронной почте?
По электронной почте можно передать только текстовое сооб-щение, а деньги, картошку и пачку валидола одинаково невозмож-но. Почему в приговоре суда по данному делу на одних страницах пишется, что должностные лица фиктивной фирмы "Голубые до-роги" не установлены, а на других пишется, что директор фирмы "Голубые дороги" В.Г. Колтунова является руководителем пре-ступной организации. Так установлено, что я являюсь директором "Голубых дорог" втечение 11 лет и указываюсь в таковом качест-ве во всевозможных справочниках и госреестрах, или нет? Почему Соломко не вызвала меня в суд, а солгала, что я нахожусь в розы-ске, хотя на тот момент я еще даже от нее самой не скрывалась - понятно, я бы камня на камне не оставила от ее обвинения. Но су-дья, почему не выслал мне повестки? Знал, что для суда я человек вредный и ненужный? Или слово следователя является совершенно непреложным для суда, и в нем никто не сомневается? Но тогда зачем же суд? Обвинил следователь и ладно, давайте сразу челове-ка в тюрьму. А адвокаты, почему не сделали попытки хотя бы по-звонить мне по телефону? А вдруг все-таки Соломко врет и я у се-бя дома…
Боже правый, целая когорта замечательных юристов принимала участие в Жовтневом процессе, а такое впечатление, что там со-брались несмышленыши-первоклашки и, сама ни на йоту не сооб-ражающая в финансовых расследованиях, Соломко вертела ими как хотела. Наверное, юристам было всё - всё равно. Они получали зарплату за то, что делали вид, что совершают какое-то серьёз-ное и важное для государства дело.
Со стороны, из-за границы, это может быть даже смешно. Но мне, живущей здесь и сейчас - страшно. И потому этот дневник предназначен не только жертвам, но и вершителям их судеб. Власть предержащим. Люди! Подумайте, ведь нельзя же так! Ведь должно же быть что-то внутри нас, удерживающее от не-красивых поступков. Ну, какое-то чувство внутреннего эстетизма что ли. В старину говорили "совесть", а сейчас вроде и слово это затерлось, потеряло вкус и остроту, ну заменим его каким-нибудь другим, лишь бы понятие сохранилось.
ВГК: - Ты слишком разговорилась. Твой дневник окончен?
ВК: - Нет, еще не конец. Читай дальше.

ДНЕВНИК. Часть третья. Вроде бы окончательная.

Набирая на компьютере слово "эпилог", я действительно думала, что эта история подходит к концу. Постановление В.Е.Соломко о возбуждении уголовного дела в отношении меня отменено Обла-стной одесской прокуратурой как незаконно вынесенное. Этим же Постановлением отменены еще 17 уголовных дел, возбужденных следователем Соломко в отношении фирм, имевших со мной хо-зяйственные связи. (Интересно, сколько этих директоров купи-лись на ласковый голос Валентины Евгеньевны, обещавшей именно вот ему, за его красивые глаза, режим особого благопри-ятствования и "прощения" за то, что проводил сделки с фиктив-ной фирмой "Голубые дороги", сколько их потрясло мошной в знак признательности?).
Более того, завершен трехмесячный марафон в Приморском рай-онном суде, куда я подала заявление о возвращении на мой счет украденных денег и куда в течение этих месяцев, регулярно, на каждое заседание, представитель УМВД на транспорте Н. Казако-ва приносила новое постановление о новом возбуждении в отно-шении меня уголовного дела по еще каким-то, якобы «открыв-шимся обстоятельствам». Мой адвокат А. Козий на следующее за-седание приносил доказательство того, что Постановление липо-вое, а Казакова приносила новое. В общем, мы с Казаковой раз в неделю проигрывали юмореску про бедную собаку, убитую лю-бящим, но слишком строгим попом.
Наконец, в заседание был вызван начальник следственного отдела УМВД В.А. Цихановский, (под чьим именем когда-то меня пугал краснолицый, усатый дядя), который изо всех сил старательно поддерживал имидж своего Управления как безупречно честной организации, которая никогда не врет, а если справки о пребыва-нии Колтуновой В.Г. в данный момент под следствием, не соот-ветствуют действительности, то это происки самой Колтуновой. И вообще, мол, эта Колтунова отпетая жалобщица, отнимает вре-мя у суда, порядочный человек на ее месте давно бы забыл про эти деньги, и сама бы жила спокойно и другим жить дала бы.
После получасового допроса, припертый судьей к стенке, началь-ник СО УМВД каким-то очень тихим голосом подтвердил, что во вверенном ему СО никаких уголовных дел в отношении Колту-новой В.Г. не имеется. Все присутствующие, кроме, пожалуй, Ка-заковой вздохнули с облегчением, понимая, что настал конец бес-конечной эпопеи и сейчас судья произнесет вердикт, ставящий точку в истории взаимоотношений "директор Колтунова - следо-ватель Соломко". Что судья и сделал.
На следующий день меня по телефону вызвал к себе следователь СО УМВД на транспорте О.М. Кобылянский. Я ответила, что мне в управлении со вчерашнего дня не интересно, и я туда не пойду. Кобылянский настаивал, что это для моего же блага. В конце кон-цов, женское любопытство взяло верх над женским же насмешли-вым торжеством победителя, и я решила, что в Управление поеду. Тем более, что Кобылянский объяснил мне, что формально-то я под следствием уже не нахожусь, но Постановление об этом вы-несла областная прокуратура, а вот хорошо бы еще иметь поста-новление самого следователя УМВД о моей невиновности, а по-скольку Соломко от моего дела прокуратурой отстранена, то это дело поручено ему, Кобылянскому, и закончить его надо как мож-но раньше. Обязательно до того, как решение Приморского суда вступит в силу.
Ага, подумала я, все ясно. Ребята хотят, чтобы за ними не числи-лось незаконное возбуждение дела, и чтобы хороший следователь Кобылянский разобрался в том, что напортачила плохой следова-тель Соломко, и не прокуратура отменила данное безобразие, а они сами отменили. Ладно, этот Кобылянский такой симпатичный. На-ше личное знакомство началось с того, что однажды, выйдя из две-ри парадного, я увидела молоденького парнишку, в воротничке ру-башки которого виднелась худая беззащитная шея с тоненькой го-лубой жилочкой на ней. У меня кольнуло в сердце. Мне захотелось тут же потащить его к себе на кухню и немедленно, как следует, накормить доброй порцией каши с маслом. Не выпускать из-за сто-ла, пока все не съест. Он рассматривал табличку с номерами квар-тир. Я спросила, какую квартиру он ищет, тот ответил, что ему нужна Колтунова Виктория Григорьевна.
- Это я. А по какому вопросу?
- Мне нужно вручить вам повестку к следователю.
Понятно, решила я. Это курсантик из школы МВД, его пристави-ли к Кобылянскому, вот он его и гоняет.
- Давайте, - сказала я. – Сейчас я распишусь.
Ручки у меня не было, и я побежала по ступенькам подвала вниз в ГАИ, чтобы попросить там ручку. Молодой человек ринулся в подвал за мной.
- Куда вы, - удивленно обернулась к нему я. – Я не собираюсь убе-гать. Передайте своему следователю, что я приду. Тем более, если это, действительно в моих интересах.
- Да, конечно, - подтвердил он. – Следователь Кобылянский это я, и я гарантирую вам, что ничего плохого мы вам не хотим.
Я несколько невежливо рассмеялась, растроганно глядя на него.
- Это вы-то следователь? Так вы же еще совсем дитя! Я думала, что вы курсант-стажер.
Следователь Кобылянский отрицательно покачал головой, но не обиделся.
Итак, подумала я, надо пойти ему навстречу и помочь закрыть мое уголовное дело по ст.6.2 УПК, то есть в связи с отсутствием состава преступления. Я-то, вообще, считаю, что мне положено 6.1, то есть отсутствие события, а не состава преступления, но следователь налоговой милиции Цыбенко мне уже объяснял, что в нашей стране 6.1 никому не дают, потому что наши следователи не могут так грубо промахиваться и возбуждать уголовные дела на совсем уж пустом месте, поэтому 6.2 у нас - высшая мера реа-билитации, и это все так и понимают. Не хочу же я, чтобы меня признали большим католиком, чем Папу римского.
Ну, а почему закрыть дело надо раньше, чем вступит в силу реше-ние суда, тоже ясно. Это уже из области подросткового самолю-бия. Не нас заставили вернуть деньги, а мы сами, осознали и вер-нули.
На следующий день я появилась в кабинете Кобылянского с це-лым ящиком документов, подтверждающих нефиктивность моей фирмы. "Зачем, - удивился он. И так же все ясно. Не будем тра-тить время. Вот только я сниму с вас формальный допрос". "Ну, нет,- ответила я. Помню я формальные допросы в соседнем каби-нете. Но я теперь умная, и сошлюсь на 63 статью Конституции, позволяющую мне молчать".
Следователь Кобылянский охотно согласился, что 63 ст. Консти-туции на моей стороне, и что уже 17.30, так что Конституция нам обоим позволяет пойти домой раньше. И через полчаса выдал мне Постановление о моей невиновности по ст.6.2. УПК Украины, где также значилось: вернуть на счет фирмы "Голубые дороги-2"
95 720 грн. 20 коп., перечисленные тогда-то на депозитный счет УМВД.
Вошел начальник следственного отдела, и вместе со следовате-лем они поздравили меня с окончанием моего марафона, и воз-вращением мне 19 000 долларов, а я честно пообещала, что если после раздачи долгов у меня останутся деньги, то я на них куплю бутылку коньяка и мы ее вместе разопьем.
Постановление следователя Кобылянского вместе с моим 125-ым заявлением о возвращении денег я отнесла в финчасть управления и услышала от начальника финчасти Екатерины Ивановны Тофан, что для возвращения денег ей не хватает протокола изъятия и по-купюрной описи, изъятых из моего сейфа преступных денежных средств.
Хоть и наивно, но зато очень долго, я объясняла полковнику ми-лиции Екатерине Ивановне, что деньги не были изъяты из моего сейфа, а похищены с моего банковского счета, и что ей-то как главному финансисту Управления должно быть хорошо известно, что у нее на счету лишние деньги.
- Какой же вы неудобный человек, - вздохнула Тофан. – Как же с вами трудно разговаривать!
- А удобные люди это те, которые, утерев сопли, покорно идут в тюрьму, когда их обворуют? – поинтересовалась я.
Я постояла еще немного в кабинете, глядя на склоненную над бу-магами голову хозяйки, которая явно давала мне понять, что раз-говор окончен. Потом устала и решила отправиться назад к следо-вателю и начальнику следственного отдела. Они ведь заинтересо-ваны в скорейшем возвращении денег, до решения суда, ну, типа сами вернули, так пусть со своей Тофан и разбираются.
Следователь и начальник отдела дружно заявили мне, что, во-первых, Тофан выше по званию, во-вторых, от нее зависит выдача зарплаты во время, в-третьих, они характер Екатерины Ивановны знают и связываться с ней не желают. Себе дороже. Надо мне по-искать другие пути, к начальнику Управления, например.
- Черт с вами, - подумала я.- Вернете по решению суда.

В.Г.К. - Что-то мне здесь неясно. В начале дневника ты писала, что уголовное дело № 101/020 - чистая фикция Соломки и что уголовных дел в отношении тебя не было и никогда не будет. Что же отменяли и закрывали следователи, прокуратура и суды?
В.К. - Фикцию. Вот ведь смех. Ну, подумай сама. В уголовном деле № 101/020, которое называлось "Уголовное дело В. Колтуновой и В. Левченко", отсутствовали обвинения, выдвинутые против Колтуновой и Левченко. Почему, не знаю, может, Соломко не су-мела их сформулировать, материала не было, а может просто, не считала нужным тратить время. Главным было запугать ме-ня, чтобы не требовала исполнения закона и возвращения денег. Само дело я видела. 13 (!) томов состояли полностью из ксероко-пий документов моей фирмы, заверенных самой Соломко, что не-законно, и больше в них ничего не было. Заверить мои документы могу либо я своей печатью, либо нотариус. Следователь такими полномочиями не обладает. Мало ли что она там состряпает и заверит. Кроме того, какой смысл был подшивать многочислен-ные договора, накладные, отчеты, журнал-ордера. Единственно, что вытекало из этих документов, это то, что на фирме очень скрупулезно велся бухучет. В начале я говорила, что два журнала: Амбарная книга и Журнал регистрации платежных поручений были ею названы "Тайные тетради, в которые Колтунова зано-сила свою личную выгоду", и их старательно изучал прокурор Самборский. Я потом объяснила ей, что это за тетради, и что если бы на них были наклеечки с названиями, что я много раз требовала от секретаря, но он так и не сделал, то она бы не да-ла такого маху. "А почему на них не было наклеечек?" - обиженно протянула Соломко. "Может мне еще на стол и стул наклейки лепить" - дерзко заявила я, потому что мы разговаривали в каби-нете Кобылянского, когда он уже писал последнее Постановление о моей невиновности. Кобылянский фыркнул. Таким образом, мое "дело" состояло лишь из не имеющих юридической силы ксероко-пий.
В.Г.К. - Ну а подлинники она куда девала?
В.К. - Подшила в уголовное дело, рассмотренное в Жовтневом су-де. Тоже абсолютно незаконно. Я теперь не могу получить их об-ратно, они в архиве суда, и если ко мне придет бывший сотруд-ник и попросит справку для райсобеса о рабочем стаже или зар-плате, я не смогу ему дать. У меня нет оснований. Не по памяти же человеку справки о зарплате выписывать, эту справку надо подтвердить ведомостью на зарплату. В дело должны были пой-ти действительно ксерокопии, но только заверенные мной, ди-ректором, с подписью и печатью предприятия, за что я несу от-ветственность, а подлинники должны были оставаться на фир-ме. Именно потому Областная прокуратура не закрыла дело, возбужденное Соломкой, а отменила ее постановление о возбуж-дении дела. То есть, отменила на стадии, когда еще дело не су-ществует, значит, самого дела не было. Но зато были многочис-ленные сообщения прокуратуры и УМВД в разные инстанции, о том, что я нахожусь под следствием и в розыске, мол, такая ся-кая, натворила и сбежала.
В.Г.К. - А как же Соломко объявила тебя в розыск?
В.К. - Тоже липа. На объявление человека в розыск и взятие под стражу требуется, во-первых, чтобы прокурор дал согласие на возбуждение уголовного дела, а этого не было. Далее, нужна санкция прокурора на арест, а ее тоже не было. Адвокат М. Без-углый приходил к транспортному прокурору, и вместе они пере-смотрели книгу арестов, меня там не было. В компьютере меня тоже не было до августа 2001г. а потом я там появилась, дати-рованная 15 мая 2001г. А в обвинительном заключении Жовтнево-го суда Соломко написала, что я сбежала и объявлена в розыск 31 марта 2001г. Другое дело, что искала она меня от себя лично, это был ее частный розыск, и искала она меня, чтобы заткнуть мне рот любым способом и тем самым "закрыть вопрос". Тем опасней было для меня. Если бы меня искали официально, то, пой-мав, должны были зарегистрировать в журнале, близкие знали бы, что я в СИЗО и поднимали шум. А неофициально меня выло-вить куда лучше, раз - и у не молоденькой уже женщины ин-сульт случился, поди докажи, отчего. Или машина на улице сбила. И никто не в ответе.
В.Г.К. - Ну а уголовное дело в налоговой милиции?
В.К. - Тоже липа. Ну, предположим, у меня не было налоговой на-кладной. Что предусматривает в этом случае инструкция? Я просто посылаю секретаршу на то предприятие, чья накладная у меня пропала, и ей дают другую. Мне подобрали предприятие, которое на момент "проверки" было уже закрыто. Хорошо. Ин-струкция есть и на такой случай. Я пишу заявление в налоговую администрацию, что у меня пропала накладная, а предприятие-контрагент уже закрылось, прилагаю копию банковской выписки, красноречиво свидетельствующей об уплате налога в бюджет, и данное заявление является для меня отчетным документом вме-сто налоговой накладной. При чем тут уголовное дело по неупла-те налогов? Если следователю налоговой милиции Цыбенко под-сунули Акт проверки, согласно которому у меня не хватало на-кладной, он должен был просто глянуть в банковскую выписку, убедиться, что налог уплачен, и на этом успокоиться, государ-ство не пострадало, факта неуплаты налога не выявлено, и все это заняло бы у него одну минуту. В любом случае для возбужде-ния уголовного дела, следователь должен доказать преступный умысел. Ведь человек может недоплатить налог из-за матема-тической ошибки, и в таком случае подлежит штрафным санк-циям, но никак не посадке в тюрьму. Далее. Если он уже возбудил уголовное дело, то почему меня к себе не вызывал в течение года? Почему мой адвокат не мог добиться в налоговой милиции, кто мой следователь? Почему об этом не было никакой записи в жур-нале регистрации уголовных дел? А если не вызывал в течение го-да, то и дело не считается возбужденным! Потому что согласно УПК, если следственные действия не проводились втечение 6 ме-сяцев, то дело считается невозбужденным. Но только не в моем случае!
Спустя год после возбуждения уголовного дела следователь на-логовой милиции Д .М. Цыбенко вызвал меня к себе и я, наконец, увидела следователя, молодого и симпатичного, а главное, пони-мающего в налогах, о встрече, с которым умоляла МВД на про-тяжении года. Через 15 минут я уже водила пальцем по банков-ской выписке, показывая, что НДС мною был уплачен в мае 2000г. полностью, и вопрос был решен. Правда, случилось это только после того, как сам начальник СО ГНАУ, генерал Пискун позво-нил в Одесскую областную прокуратуру и сказал, что его следст-вие не видит в моих действиях состава преступления по уклоне-нию от уплаты налогов и фиктивному предпринимательству. Тут уж капитану Цыбенко не пристало быть большим законни-ком, чем генерал Пискун.
В.Г.К. - Стало быть, уголовных дел, действительно, не было. А что же было?
В.К. - Фантасмагория. Театр абсурда. Сюрреализм какой-то. Черт знает что! Одно реально - деньги, 19 тысяч долларов, во-круг которых вертелось это сценическое действо, и за которые меня чуть не убили. Но ведь 19 тысяч для ментов не такие уж большие деньги, они больше гребут. Это ж как надо оборзеть от жадности!
В.Г.К. - Не только от жадности, но и от злости, надо же, со-противляется! Глядишь, так все сопротивляться начнут. Но я смотрю, ты уже рассуждаешь все более реалистично. Ты стано-вишься мной, то - есть самой собой в этом времени. Продолжай свой дневник, читателю, наверное, хочется узнать, чем все за-кончилось.

Прошло две недели. Операционистка банка, Алена, предупрежден-ная мной, была "на стреме". Вдруг деньги придут, она сразу же по-звонит, ведь кредиторы мне дышать не дают. По ночам мне снилась начальник ЖЭКа, летящая на метле с квартирной книжкой в руках и завывающая: "Заплати - убью!" Из темноты выплывала председа-тель дачного кооператива: "Ждем еще неделю, товарищи, и отреза-ем Колтуновой землю по самые окна. Сколько можно издеваться над коллективом! "Водоканал" отрежет от трубы нас всех, и мы по-теряем летние поливы".
Но тяжелей всего были кошмары с присутствием рабочих, с кото-рыми я должна была расплатиться за грязную и тяжелую физиче-скую работу, и мне было перед ними стыдно. Они ехидно смотрели на меня и цедили сквозь зубы: "Слышь, директор, а может, ты наши бабки в бизнес вложила и нам тут пургу несешь? А сама проценты на них крутишь? Так мы тебя зараз…" Меня защищал прораб, быв-ший в курсе дела, но с каждым кошмаром защищал все более вяло.
Масла в огонь подлил хирург, сказавший: "Вы, Виктория Григорь-евна, меня не слушаете, и лечиться не хотите. Вы играете с огнем, и я в этом участвовать не желаю. Я снимаю с себя всякую ответст-венность".
Нервы мои сдали, и я накатала жалобу в Областную прокуратуру на Е.И. Тофан, не исполняющую ни Постановление следователя Ко-былянского, ни подоспевшего к тому времени, Решения Примор-ского суда. Ответ, полученный из прокуратуры, поверг меня в шок.
Оказалось, что за несколько дней до последнего заседания Примор-ского суда, на котором судья В. Луняченко вынес вердикт о воз-вращении на мой счет ворованных денег, состоялось одно единст-венное заседание приснопамятного Жовтневого суда, на котором судья К-ко в течение 15 минут присудил деньги, списанные с моего счета, другому предпринимателю, Телищеву.
Деньги были списаны со счета "Голубых дорог" в пользу УМВД, находились на счету УМВД, но присуждены были другому пред-приятию! Ни представителя УМВД, владельца денег де-факто, ни меня, директора "Голубых дорог", владельца денег де-юре, судья в суд не вызвал, но зато там, инкогнито, поскольку ее присутствие не было занесено в протокол, выступала в качестве действующего ли-ца Соломко и, неофициально, поскольку УМВД ее не уполномочи-ло, все та же Казакова.
Обе милицейские дамы, прижав правую руку к сердцу, а левой со-строив фигу в кармане в адрес Приморского суда, поклялись, что деньги эти принадлежат именно предпринимателю Телищеву и они тому живые свидетели! Ну, просто свечку держали, когда Телищев их печатал. В "доказательство" пошли две платежки Телищева об уплате налогов на прибыль и НДС в суммах, соответствующих сумме, списанной с моего счета. Ну и что!? Человек заплатил свои налоги, а я тут причем? На платежках-то не обозначено с чьих именно денег они проплачены. Телищев в любом случае обязан был заплатить свои собственные НДС и прибыль. А если он их за-платил вместо меня, с моих денег (вот добрая душа), то у него от-четность должна была расползтись по швам. Но зачем ему губить свою отчетность, можно проще - высчитать налоги с суммы, соот-ветствующей моей, а если их не хватает до собственной, то тут же, не отходя от конторки, добавить еще две платежки, недостающие до цифры собственных налогов. Так что кроме "свидетельств" Со-ломко и Казаковой никаких других доказательств того, что деньги принадлежат Телищеву, в суд представлено не было.
Но ведь, как мы помним, именно Жовтневый суд обладает дивным свойством: кто переступает его порог, начисто перестает сообра-жать в товарно-денежных отношениях, бухучете, и хозяйственных сложностях. То судья Головченко верит Соломке на слово, что один из обвиняемых деньги по электронной почте пересылал, (все равно, что картошку по мобиле передать), что доказывает его пре-ступный умысел, то судья К-ко, глядя в честные глаза Телищева, бьющего себя кулаком в грудь, мои деньги, мои, век свободы не видать, рраз - и присуждает ему кругленькую сумму.
Но сама Соломко-то! Ай да Соломко! Ай да сукин сын! В норме хватательный рефлекс новорожденных проходит к трем месяцам, а у нее настолько силен, что и в постбальзаковском возрасте не мо-жет человек разжать кулак и выпустить захваченное, хоть по паль-цам ее бей.
Непонятно только почему бы Тофан не сказать мне правду с самого начала. Ну, сказала бы, что решение Жовтневого суда вступило в противоречие с решением Приморского, и я бы на нее жалобы не катала. И была бы все-таки не таким уж неудобным человеком. Но не живет ментовский двор без тайн Мадридского двора. Потому что если нам, простым смертным, станет там все ясно и прозрачно, то мы, наверное, зададимся вопросом, а чем это собственно они там занимаются, получая зарплату за счет нашего подоходного налога, выплачиваемого нами из собственных зарплат?
В конечном счете, Областная прокуратура вынесла протест по Ре-шению Жовтневого суда, и оно было отменено, в силу вступило Решение Приморского, о возвращении денег предприятию «Голу-бые дороги».

В.Г.К. - Выходит, если учесть, что прокуратура стала на твою сторону только после вмешательства генерала Пискуна, то ты столкнулась с монолитом - милиция, прокуратура, суд. Ветви ис-полнительной власти, то есть государство. Значит, ты боролась с государством?

В.К. - На моей стороне были также Комитеты Верховной Рады, куда я обращалась за помощью и, если помнишь, первым мне по-мог помощник Президента пан Пасенюк, обративший на мои мольбы о помощи внимание заместителя генерального прокурора Баганца, а тот уже направил мое дело на рассмотрение в ведом-ство Пискуна. То есть, помогли мне, в конечном счете, именно государственные структуры.
Но, как мы видим, Комитеты при Верховной Раде и Администра-ция Президента никакой реальной властью не обладают. И если государство и есть власть, то да, я столкнулась в борьбе с ма-фией, представляющей собой государственную власть.
Но ничего бы этого не было, если бы не мощная поддержка ма-фии со стороны "Морского транспортного банка". Не дай банк Соломке возможность захватить деньги "Голубых дорог", не бы-ло бы никаких уголовных дел. Ведь сама-то Соломко ко мне лично ничего не имела. Возможно, я ей даже была симпатична, как она и говорила. Ей, оборзевшей от вседозволенности, безнаказанно-сти и жадности, нужны были только деньги. Зачем ей было под-ставлять себя под огонь разных проверок и моих обвинений, в ко-нечном счете, приведших ее к отстранению от "финансовых рас-следований". Ни один следователь не станет лепить липовые де-ла, не будь он в этом заинтересован. И если бы банк неукосни-тельно соблюдал Закон и отказал в выполнении незаконных дей-ствий, Соломке просто невыгодно было бы тратить на меня время. Банк развязал ей руки, что и привело к дальнейшим траги-ческим для меня последствиям. Хотя именно банк должен был выступить моим первым защитником и гарантом в сохранении моих финансовых интересов. Его к этому просто обязывает За-кон "О банках и банковской деятельности" и простая логика - банки живут с доходов клиентов. Но видимо, в данном случае, существовала крепкая и взаимовыгодная связь банка с грабитель-ской шайкой Соломки, если они пошли на такое вопиющее нару-шение - отдать деньги клиента милиционерам. Конфискация имущества является видом наказания, а наказание накладывает-ся только судом и только на человека, признанного по суду винов-ным, а я и подозреваемой не была на момент конфискации. Даже арест следователя на банковский счет, согласно Закону "О бан-ках…" накладывается только с санкции прокурора, а мой арест наложили без санкции прокурора и вообще по фальшивому по-становлению на арест счета. То есть банк присвоил себе права прокурора и суда. Более того, Постановление следователя о пе-речислении денег со счета фирмы на счет УМВД было прислано Соломкой по факсу! И потому вообще не имело силы документа. А банк его выполнил, значит, неоднократно получал такие фак-совые постановления на ту же тему. Впоследствии, на суде юрист банка Л. Лосева призналась, что в 90 случаях из 100, Со-ломко списывала деньги с арестованных счетов на счет УМВД. Да и в личном разговоре со мной начальник следственного управ-ления облпрокуратуры сказал: "Да, что Вы боитесь, Виктория Григорьевна, что менты уже потратили Ваши деньги, там та-ких денег - море. Вернем, не бойтесь". Значит, это было массо-вым явлением, и предприниматели, у которых списывали деньги, молчали. И банк к этому привык. Возможно, Соломко должна была поделиться с ними потом украденными деньгами, а воз-можно у них была другого рода заинтересованность.
В.Г.К. – И чего же ты достигла на сегодняшний день, первое ян-варя 2003 года?

В.К. - Нельзя сказать, что уж вовсе ничего. Соломко обязали за-ниматься своим делом и не лезть в финансовые расследования. Таким образом, я избавила город от постоянных грабежей со стороны Соломко и ее "команды". Я полностью реабилитирова-на, то есть достигла той цели, которую ставила перед собой с самого начала, и, в безуспешности достижения которой меня убеждали, в общем-то, абсолютно все. Теперь передо мной сто-ят задачи: вернуть на счет "Голубых дорог" деньги фирмы, реа-билитировать тех пятерых, которые были обвинены Жовтневым судом за то, что "не заплатили налоги с расходов", а не с дохо-дов, так именно в Жовтневом суде дело и обстояло, и вернуть им деньги, выплаченные государству, как нанесенный якобы государ-ству ущерб, что является не более чем абсолютно безграмотной глупостью.
В.Г.К. - А это-то тебе зачем? Они о тебе много думали?
В.К. - А я не знаю, думали или нет. Возможно, думали. Не в этом дело. Просто милицейские мафиози должны в следующий раз, ко-гда захочется прибрать к рукам чужие деньги, знать, что это не всегда безнаказанно кончается. Если обвиненные по Жовтневом суду потребуют возмещения морального ущерба, то не они, а Со-ломко будет тем лицом, кто нанес государству ущерб в особо крупных размерах.

ЗДЕСЬ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ МОЙ ШУТЛИВЫЙ ДНЕВНИК
И НАЧИНАЕТСЯ ВПОЛНЕ СЕРЬЕЗНЫЙ ФИНАЛ.

Настал день 14 апреля 2003 года. В 10 часов утра раздался теле-фонный звонок, я сняла трубку и услышала радостный голос сле-дователя Кобылянского: - Виктория Григорьевна, вчера на ваш счет были отправлены деньги, идите в банк, они уже там!
Радость его была неподдельной. Кроме него, звонил Цихановский, Цыбенко, и все они действительно искренне поздравляли меня с окончанием этой трехлетней эпопеи.
Мне еще не верилось. Но на всякий случай я купила для опера-ционистки торт, который обещала принести ей за хорошую но-вость и отправилась в банк.
По дороге, на Екатерининской, за квартал от банка встретила свою бывшую первую бухгалтершу. Мы разговорились.
- Татьяну помните? – спросила она. - Ну, которая была нашим первым налоговым инспектором?
- Помню, конечно, - отвечала я. – Как не помнить, она ведь была моим инспектором до самого конца, до самого налета на фирму. Это ведь, ты, Наташа, ушла в 95-ом, а она оставалась. А что?
- Вот как!? – изумленно уставилась на меня Наташа. – До самого налета? А я думала, что она почти сразу после моего ухода пере-шла в другой район. Еще в 96-ом. Это она мне сказала.
- Ну и что из этого, - не поняла я. – Перешла, не перешла. Да хоть совсем ушла. Хотя я, действительно не понимаю, зачем ей пона-добилось врать.
- Тогда все ясно, - закричала Наташа. – Это она! Она мне соврала, потому что ей было передо мной неудобно, ведь я могла догадать-ся, какую роль она сыграла в вашем деле. Вот и сказала, что давно ушла в другую инспекцию.
Я ничего не понимала.
- Виктория Григорьевна, вы ж помните, после моего ухода от вас, я продолжала дружить с ней, мы даже вместе в круиз ездили, так вот, однажды, когда я была у нее в гостях, она стала расспраши-вать меня о той фирме, куда я перешла работать после вас. Кто нас крышует и т.д. Я работала, действительно, в очень крупной фирме и «крыша» у нас была. После этого Татьяна потеряла ко мне интерес. А потом Ольга, наш менеджер предупредила меня, чтобы я с ней прекратила общаться, так как о ней ходит нехоро-шая слава. Кто-то из фирмачей, написал на нее очень серьезную жалобу на вымогательство, и за то, чтобы замять это дело, ее обя-зали доносить в железнодорожную милицию Соломке, кого в го-роде можно общипать, за кем нет «крыши». Так что это она, сто-процентно!
Вот тебе раз! Татьяна так часто звонила мне, так участливо рас-спрашивала о моих делах, о здоровье детей! Потому, наверное, и расспрашивала, что, как говорят, убийцу всегда тянет на место преступления. Как хорошо, что тогда, когда я скрывалась, я отка-залась прибегнуть к ее помощи, ведь она не раз, когда я звонила к ней узнать, дошли ли мои пустые отчеты, отправляемые из разных мест страны, предлагала мне чем-нибудь помочь. Может, думала, что я открою свое место пребывания? Хотела выдать Соломке, где я нахожусь? А может, наоборот, ее совесть мучила? Не знаю, и не узнаю никогда, потому что она мне более не интересна, и видеть я ее не хочу.
Слава Богу, что это не кто-то из более близких мне людей и кол-лег, чего я так опасалась. Мне было больно думать, что меня мог предать кто-то, с кем я делила кусок хлеба, вела задушевные раз-говоры, обменивалась сокровенными мыслями. Ведь я уже обрела болезненный опыт общения с людьми, который раскрывал их с совершенно неожиданной стороны. Так, те о ком я и не думала вообще, вдруг протягивали мне руку помощи. Те, о ком я думала, что это мои настоящие друзья, закрывали передо мной двери. Супруги-художники, у которых я часто ночевала в Киеве, когда приезжала туда по делам, не пустили к себе в гости даже моего сына, так боялись связи с «преступницей». Когда же все было кон-чено, когда я получила шесть постановлений разных органов о моей невиновности, когда мне были возвращены деньги на счет, вдруг оказалось, что все они так мне сочувствовали, так сочувст-вовали, что, как Фрунзик Мкртчян в «Мимино», «прямо кушять» не могли.
Итак, операционистка Алена, радостно улыбаясь, вручила мне банковскую выписку, на которой значилось, что деньги в сумме 96 720 гривен 20 копеек возвращены на счет фирмы «Голубые до-роги» согласно постановлению Приморского суда города Одессы.
С этой выпиской я пришла домой, легла на кровати, раскинув ру-ки, и погрузилась в полную Нирвану. Я не могла поверить себе, что все закончено, что я прошла этот путь, не потеряла фирму, не утратила чувство собственного достоинства, что я победила. Все три года окружающие уговаривали меня все бросить, смириться, закрыть «Голубые дороги», ведь тогда вопрос об украденных деньгах отпадет сам собой, а вместе с ним уйдет смертельная для меня опасность. Ведь если нет фирмы, то деньги возвращать не-кому, а я, в таком случае, перестаю грабителей интересовать.
Не знаю, не возьмусь сказать, что меня поддерживало больше, же-лание вернуть деньги заказчикам, которым они принадлежали, по-тому что я не успела выполнить заказанные ими работы, распла-титься с рабочими, чья зарплата частично содержалась в тех день-гах, или уязвленное самолюбие, гордость, злость, ненависть к не-справедливости. Мне казалось, что я деревце, которое под напо-ром урагана наклонилось к самой земле, но есть еще какой-то за-пас прочности, и пока он есть, я буду сопротивляться и пытаться встать.
На следующий день я отправилась раздавать долги заказчикам, рабочим, ЖЭКу, водопроводу, людям, которые мне одалживали деньги все эти три года, говоря при этом, сможешь - отдашь, не сможешь, так и будет.
Я смогла.
Прошла еще неделя, прежде чем я полностью ощутила, что этот этап моей жизни закончен, и наступает новый. Я поставила перед собой цель добиться возбуждения уголовного дела в отношении подполковника милиции В. Е. Соломко за незаконный арест моего счета, незаконную конфискацию денег предприятия и вымога-тельство. Вот тут я уже точно могу сказать, какие мотивы мной руководили. Никакой ненависти к Соломко я не чувствовала, да ее собственно у меня не было с самого начала. Разве что в тот вечер, когда она не давала мне забрать мои записные книжки. Я понима-ла, что столкнулась не с отдельной личностью, а с явлением в мас-штабах всей страны, и судьба дала мне шанс выполнить свой про-фессиональный журналистский долг. До своего директорства в «Голубых дорогах» я работала много лет в различных изданиях корреспондентом, и эта профессия сформировала многие черты моего характера. А опыт спекорра областной комсомольской газе-ты, когда приходилось с блокнотом и фотоаппаратом ездить по самым отдаленным уголкам области, ночевать, где придется, умы-ваться ледяной колодезной водой, наедаться немытыми помидо-рами в поле, очень помог мне в моих скитаниях по Украине, когда я была «в бегах».
Эта журналистская жилка билась во мне и диктовала дальнейшие действия.
Я понимала, что если я с самого начала, с первого дня, писала за-явления в Генеральную прокуратуру с требованием привлечь Со-ломко к уголовной ответственности, и они не возымели на Гене-ралку никакого впечатления, то и дальше не возымеют. Соломко в разговорах со мной и не скрывала, что у нее наверху какие-то обалденные покровители. Да это и было понятно. Кто б ей позво-лил так безобразничать, если б она не делилась с «верхом».
Поэтому, я решила, что единственный способ привлечь внимание общества к этому явлению, это мой профессиональный способ -предать явление широкой гласности, а затем, на этом основании привлечь Соломко к уголовной ответственности, чтобы создать прецедент.
Первую попытку написать об этом статью я предприняла еще в 2001 году. Сама я об этом писать не могла, я еще числилась пре-ступницей. Стала искать какое-то честное и смелое издание. И ре-шила обратиться к Мыколе Вересню, который вел в это время вро-де бы смелую передачу на ТВ. Написала ему записку, объяснила суть, попросила встретиться. Но мне так и не удалось добиться ау-диенции у коллеги. Его помощники передали мне, что ему не нра-вится тема. Хотя я не исключаю, что меня к нему просто не допус-тили помощники, подхватившие как раз накануне детскую болезнь снобизны в телевизионизме.
Справедливости ради должна сказать, что от этой опасной для здоровья журналиста темы, двумя руками открещивались и многие другие киевские издания, которые я до того считала смелыми и боевыми, пока я не пришла к выводу, что искать смелое и честное издание в Украине совершенно бессмысленно.
Но в 2003 году меня через депутата Олега Ляшко, редактора газеты «Свобода», самостоятельно разыскала Татьяна Метелева, бес-страшная журналистка, да к тому же ученый-философ, да к тому же просто красавица-женщина, и опубликовала соответствующий материал в «Украiнськiй газетi». «Украiнська газета» и Метелева взяли огонь на себя, а потом и «Зеркало недели» осмелело, и одес-ское «Слово», и другие СМИ начали подтягиваться и выстраивать-ся в ряд. То есть так получалось, что пока Метелева первая слова не сказала, тема тоже никому не нравилась. А после Метелевой – понравилась. Потому что, если подавать в суд на газету, то по зако-ну надо подавать на «Украiнську газету», а все остальные, кто пе-репечатал, уже ответственности не несут.
Всего об этом случае написали после Метелевой шесть газет, да еще подключилось ТВ, где со мной сделали передачу.
И вот тогда я начала снова бомбить Генеральную требованиями, привлечь Соломко к уголовной ответственности, и к каждому заяв-лению прикладывала номер печатного издания с фотографией
того самого удивительного, музейного экспоната, который пред-ставляла собой личная записка следователя Соломко, без санкции
прокурора, без всяких обоснований, предписывавшая банку МТБ перечислить деньги фирмы «Голубые дороги» на счет УМВД.
Тут уж деваться было некуда.

31 октября 2003 года было возбуждено уголовное дело
№ 051200300139 в отношении подполковника милиции В. Е. Со-ломко и других лиц по признакам совершения преступлений, пре-дусмотренных ст. ст. 368 ч.3, 366 ч.2 (в редакции 2001 г.) и ст. 165 ч.2 (в редакции 1960 г.) Уголовного кодекса Украины.

Досудебное следствие было поручено следственному отделу про-куратуры Одесской области.
Дело расследовалось в течение двух лет, были допрошены все мои бывшие сотрудники, я, многие другие предприниматели, чьи счета были незаконно арестованы железнодорожной милицией и к их ди-ректорам применены психологические меры воздействия.
Через два года, несмотря на собранный огромный следственный материал, дело было спущено на тормозах. Наказания не понес ни-кто.
Но никакой горечи или разочарования я по этому поводу не испы-тывала. Лично к Соломко ненависти у меня не было, за три года все мои эмоции погасли, да и то, мы с ней были квиты. Ей-то, небось, тоже пришлось испытать неприятные моменты в жизни, когда да-вала пояснения по моим заявлениям.
Главное было не это. Главное было то, что проблема была вытаще-на наружу, на свет Божий, для ознакомления широкой обществен-ности и замалчивать ее больше было нельзя. Этой цели многочис-ленные публикации в газетах и на ТВ достигли. А возбуждение уголовного дела официально поставило действия милицейских ма-фиози вне закона.
Прецедент был создан.
В 2004 году Кабмин принял постановление о запрете ареста счетов предприятий до возбуждения уголовного дела. Грабежи предпри-нимателей оборотнями в погонах прекратились.
Украина сделала еще один шаг к демократии.
И я горжусь, что в этом есть, пусть маленькая, толика моей заслуги.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ ПОСЛЕ ФИНАЛА

Никогда не сдавайся!!!
(рекомендация)

Любимый мифологический персонаж китайцев - огнедышащий дракон. В Новый год они выходят на улицы с огромными дракона-ми на шестах. Можно пасть перед рычащим драконом ниц, лицом в грязь и остаток жизни провести в уверенности, что так избежал
страшной погибели. А можно собраться с духом, подойти поближе и двумя руками ухватить его за хвост. И убедиться, что это только картонная страшилка, с трещоткой внутри.
Так давайте же не будем бояться. Давайте изучать законы и свои права. И требовать их исполнения. Нас больше. Можно на все плю-нуть и уехать. А можно остаться и бороться. Потому что всем уе-хать нельзя. Мне лично гордость не позволяет. Не хочу перед смер-тью вспоминать, что когда-то встала на колени перед неправедным, потому что у неправедного был в руках пистолет.
Если бы не было Спартака, рабство все равно было бы отменено. Если бы не было декабристов, крепостное право все равно было бы отменено. Если бы не было диссидентов, тоталитарный режим все равно бы рухнул. Потому что таков ход истории. Согласно теории исторического материализма. Но мы склоняем перед ними головы. Согласно теории красоты человеческого поступка. Потому что она выше материалистических теорий. А потому, быть может, реальнее и ближе к жизни. Давайте же не бояться высоких чинов и могуще-ственных начальников и требовать исполнения закона. Давайте со-вершать правильные поступки. Потому что, возможно, именно из правильных поступков бесчисленного множества маленьких, неза-метных людей выписывается потихонечку, буква к букве, беско-нечная Книга нашей истории…

Виктория Колтунова.
Одесса - вся Украина - Одесса.
levanta@soborka.net

 

Украинское антирейдерское движение